Азер Паша Неймятов

«Жизнь имеет в точности ту ценность, которой мы хотим ее наделить»

И. Бергман

ЭПОХА ВЕЛИКОГО АБСУРДА

Я не просто помню СССР, я прожил в этой стране большую часть своей жизни… Я помню все ее хорошие и плохие стороны, и до сих пор не могу понять, чего же было больше? Каждый человек наделен каким-то талантом, но кому-то не удается его раскрыть, а некоторым и не хочется с этим возиться. Так произошло и с СССР – эта страна не стала искать свой истинный путь, не пыталась раскрыть все грани своего потенциала. Советский Союз просто выбрал наилегчайший способ своего развития, но он оказался неверным и трагическим… В этой стране было все для успеха – талантливый, преданный народ, замечательные социальные завоевания и великие победы. Не было лишь одного – настоящего мудреца, который смог бы собрать воедино все то, чем обладал СССР. Здесь и кроются все корни наших бед, трагедий и идиотизмов… Поэтому мне гораздо приятнее жить в независимой стране. Я счастлив, что увидел это и много лет живу в свободном Азербайджане.

Кстати об идиотизме, одним из его проявлений была история с моим именем. В советское время мне почему-то не разрешали называться полным именем – Азер Паша, и предложили выбрать либо Азер, либо Паша. Долгие годы на всех афишах значилось – режиссер-постановщик Азер Неймятов. Но когда в 80-х годах я все-таки рискнул и написал свое полное имя, никакого окрика сверху не последовало. А знакомые не переставали удивляться: «Ты теперь так будешь называться – Азер Паша Неймятов?» Вместо ответа я всем показывал свой паспорт, где было черным по белому написано – Азер Паша. Я был такой счастливый, что мне наконец-то удалось отстоять имя, данное мне при рождении. Дело в том, что папа был учеником Гусейн Джавида. Папа очень любил его поэму «Азер» и знал весьма непростую историю этого имени. Первое его значение – «огонь», а второе – имя отца пророка Ибрагима. Но с другой стороны папа хотел назвать меня и в честь деда, Али-Паша. Так, в результате папиных размышлений возникло уникальное имя – Азер Паша… И хотя в то время такие странные на взгляд советской власти вещи не приветствовались, метрику папе выдали безо всяких проблем… А сейчас мое имя стало своеобразным брендом, даже «гаишники» знают меня под именем Азер Паша. Правда, они до сих пор думают, что я художник-живописец…

Прекрасно помню свою первую заграничную поездку. Это была Венгрия, куда я, студент второго курса, отправился по линии комсомола. Я испытал небольшой внутренний шок – парень, родившийся на Хребтовой, окончивший школу на Параллельной улице, вдруг попадает в Европу и оказывается в Будапеште, одном из красивейших городов мира.

Надо сказать, что в Венгрии меня преследовали интересные, неуловимые ощущения, как будто я соприкоснулся с чем-то очень родным и знакомым. Благодаря папе, я был воспитан в атмосфере почитания тюрков, так как отец, будучи учеником незабвенного Гусейн Джавида, говорил на прекрасном турецком языке, а в нашей домашней библиотеке были книги Тофиг Фикрета и первые издания Гусейн Джавида. В юности я прочитал немало книг, причем на турецком языке, который в советские времена знали немногие, и имел представление не только об истории тюркских походов, но и был пропитан этой культурой… Поэтому, когда в Венгрии нас отвели в катакомбы со специальной системой оповещения, в которых мадьяры прятались от турок, я обрадовался и гордо заявил всей группе: «Это от наших венгры так глубоко прятались!»

Проблем с выездом у меня никогда не было, особенно когда я переехал в Ленинград и стал питерским режиссером. Мне вообще очень нравилось путешествовать. На выходные я любил прокатиться в Таллинн к своим друзьям. Обычно я ездил в Эстонию поездом, потому что это было очень удобно – выезжаешь в полночь, и к восьми утра ты уже в Таллинне. Несколько раз я ездил туда на своей машине. Честно говоря, мне хотелось немного пофорсить перед ребятами – вот, мол, я такой молодой, а уже смог купить себе машину, причем, иностранную.

История покупки автомобиля была уникальной! В советское время в Питере было полно консульств, и их сотрудники часто приходили к нам на спектакли. Со временем с некоторыми из них я довольно тесно сдружился. Однажды я увидел у одного из консульских работников «Ягуар». Сердце мое дрогнуло, и я начал воодушевленно рассказывать ему историю рождения этой марки. «Тебе так нравится «Ягуар»? Так купи себе эту машину», – сказал мой иностранный приятель. «На какие деньги?!» – воскликнул я трагически. «А мы скоро собираемся обновлять свой парк, и если тебе разрешат ее купить, мы все оформим»… Ключевым словом в этом разговоре было «разрешение», которое надо было взять в управлении культуры ленинградского Облисполкома. Без всякой надежды на успех я обратился в эту инстанцию. И мне разрешили! Ведь, несмотря на молодость, к этому времени я был уже очень известным и популярным режиссером. Мало того, в управлении культуры меня даже спросили, есть ли у меня деньги! «Ягуар» был не новый и стоил очень недорого, почти как «Запорожец». Сейчас купить автомобиль может каждый, но в СССР, когда даже за советскими машинами выстраивались огромные очереди, покупка «Ягуара» была чем-то невероятным, фантастическим, запредельным! Сами понимаете, какие чувства меня обуревали, когда я стал обладателем этого легендарного автомобиля… «Ягуар» я оставлял около театра, и в течение дня несколько раз смотрел любовным взглядом на своего коричнево-перламутрового красавца. Вокруг моей машины постоянно собирались люди, разглядывая и обсуждая эту диковинку… В один прекрасный день в театр пришли люди из органов. «Чья это машина там стоит?» – поинтересовались люди в строгих костюмах. «Нашего режиссера», – ответили сотрудники. «Откуда же у него такой автомобиль?» – спросили они, и, не услышав внятного ответа, решили проверить мои документы. После тщательного осмотра эти суровые ребята воскликнули: «Неужели у нас возможны такие вещи?!»…

Несмотря на то, что я не был коммунистом, в партию меня никто насильно не тянул. Я не присутствовал на партсобраниях театра, меня не приглашали в партийные инстанции, не проводили «задушевных бесед», не читали нотаций и не прижимали к ногтю. Когда я пару раз позволил себе вольности в своих спектаклях, мне пришлось писать объяснительную по этому поводу. Сейчас это звучит нелепо, а тогда мне было не до смеха, входя в комнату, где было несколько дверей, я не знал, в какую из них меня выпустят… Липкий, противный страх был неотъемлемой частью жизни в СССР…

О Питере я всегда вспоминаю с большой теплотой… Там меня очень ценили и уважали, впрочем, как и Москве, где я довольно часто бывал. В те годы я был невероятно востребованным режиссером и жил совершенно другой жизнью и другими ритмами – меня постоянно приглашали на мастер-классы в Париж, США, Англию, Германию…

Однажды меня пригласили в Берлин на симпозиум режиссеров молодежных театров, где западные коллеги демонстрировали свои репетиции. Я посмотрел минут пятнадцать и понял, что это несерьезно, наивно и не совсем правильно, потому что сам подход к театральной репетиции был скорее любительским, нежели профессиональным. На их фоне, несмотря на свои 27 лет, я выглядел академиком, потому что за моим плечами была гигантская школа русского советского театра, я был театральным режиссером и уже преподавал в ЛГИТМИКе в качестве ассистента профессора Корогодского… Видя такое мое отношение к симпозиуму, мой друг и замечательный театральный критик, доктор наук и профессор Виктор Калеш пытался меня образумить: «Азер, ну как же так? Почему мы не ходим на эти репетиции?» «Эх, Витя, это же неинтересно! Лучше пойдем и посидим там, где немцы пьют пиво и едят сосиски. Деньги есть, мы зачем сюда приехали?» – отнекивался я. И повел его в берлинское кафе, которое в свое время посещал фюрер. «Ты сидишь на месте Адольфа Гитлера», – сказал я Вите. «Какой ужас, – воскликнул он, – я не хочу!» «Нет, ты должен хотеть, потому что он уничтожал евреев, а теперь ты сидишь на его месте»…

А симпозиум, тем временем, шел свои чередом, и про нас все шушукались – эти двое советских постоянно отсутствуют… В последний день работы симпозиума, после сытного обеда в кафе, мы решили осчастливить их своим присутствием. Когда мы зашли, то от удивления все встали и начали нам аплодировать, что мы наконец соизволили явиться… А потом заявили: «Мы обязательно должны прослушать Неймятова и Калеша, чтобы знать о том, что же делается в культуре, режиссуре и театроведении Советского Союза? Правда, они не все видели, что в этом плане делается в мире, – добавили наши коллеги с сарказмом, – видимо потому, что их коммунистический режим не соответствует нашему». Тут я взорвался: «Витя, – закричал я, – ты коммунист?» «Нет…», – притихшим голосом ответил Калеш. «И я не коммунист! Мы не коммунисты», – гордо сказал я… А потом начался мой мастер-класс, и я им рассказал, как надо репетировать. Иностранные режиссеры были ошарашены моей лекцией, и восторженно попросили показать это на практике. «Но я буду делать не мастер-класс, а гросс-мастер-класс. О’кей?» – сказал я небрежно. Словом, все прошло на «ура»! Вот такая жизнь была у меня в Питере…

За границей ко мне всегда относились как к известному человеку из очень большой и страшной страны. Перед этой страной они все-таки раскланивались и где-то удивлялись, что в СССР есть такая молодежь, которая еще и театром занимается. Ведь на Западе почему-то думали, что у нас по улицам ходят медведи. Приходилось ломать этот стереотип. А с другой стороны, когда я приезжал на Запад, за мной присылали «Лимузин» и размещали в самых лучших отелях. Когда я бывал в США, мне каждый раз предлагали там остаться. Я никогда не задумывался об этом всерьез, хотя в брежневские времена многие деятели искусств именно так и поступали. Вероятно, меня останавливало то, что своим поступком я перечеркнул бы жизнь многих родных и близких мне людей…

Одним из самых неприятных явлений Советского Союза была тотальная цензура. В то время в среде режиссеров даже появилось такое выражение – «делать вилку». То есть, мы ставили спектакли таким образом, что многие зрители понимали твой режиссерский замысел. Но если вдруг раздавались грозные рыки, ты всегда мог ответить: «Да что вы! Я имел в виду совсем другое! Это вы меня неправильно поняли!» Так бывало не раз… У меня закрыли несколько спектаклей. Помню, ставил «Бумбараша» по рассказу Аркадия Гайдара «Талисман». Там все было очень советское – гражданская война, несчастные люди, любовь к женщине, которую в конце убивают. И после этого за спиной моего героя, большевика, на руках которого умирала его любимая, ткань начинала превращаться в огромное красное знамя. Как же ко мне прицепились с этой мизансценой!

– Почему ты показываешь, что под знаменем происходит убийство? Ты хочешь сказать, что под красным флагом СССР уничтожались люди?!

– А что не так? – ответил я с наигранным удивлением, – Вы неправильно трактуете мой замысел.

И пока вопрошающие раздумывали над моими словами, я перешел в атаку:

– Несмотря на то, что любимую женщину Бумбараша убили, знамя все равно возвышается над ним, потому что знамя – превыше всего! А вы разве так не думаете?

– Ну, что ты нам лапшу на уши вешаешь?

– Это вы мне лапшу вешаете – ответил я.

– Знаешь, за эти слова мы так тебя проучим… Иди, пиши объяснительную…

И мне пришлось писать эту дурацкую объяснительную. А потом в назначенный день на спектакль пришли из ЦК комсомола. «Поздравляю, – сказали мне, – ты большой режиссер, но то, что тебе сказали – это правда». Ребята все поняли правильно…

В советское время приходилось лавировать, но художник хоть так мог транслировать свою боль, чтобы зритель ее понял, почувствовал и стал твоим союзником.

Однажды одна американская миллионерша открыла в США 25 детских театров, и всех руководителей этих театров она привезла в Москву и Ленинград, потому что лучшие детские театры в мире были в СССР. Узнав, что режиссер ленинградского ТЮЗа Азер Неймятов по национальности азербайджанец, американцы очень заинтересовались, если ли в Азербайджане театры? Тогда мой шеф им сказал: «Если вы хотите, и если Азер согласится, он прочитает вам об этом лекцию». Естественно, такой возможности я не упустил, и в течение четырех часов рассказывал им о древнем азербайджанском площадном театре. Эта тема меня всегда привлекала. Хотя некоторые театроведы со мной не согласны, я считаю, что история национального площадного театра насчитывает несколько тысяч лет. Все начиналось с музыкальных диалогов двух сазандаров, которые имели свои правила и законы. Аккомпанируя себе на сазе, они пели мифы и легенды и еще умудрялись пританцовывать во время этого действа! Эта древнейшая форма театрального представления называлась «деишмя». А вокруг собиралась искушенная и знающая публика и выражала свое отношение к их мастерству. Вообще, оценивать явление площадного театра необходимо по таким же критериям, как и мугам. Если ты не знаешь всех тонкостей мугама, то слушаешь его немного отвлеченно. Но если ты проникся его философией, прочувствовал прелесть импровизационных ходов, которые зависят от мастерства и школы исполнителя, становится по-настоящему интересно. Таким же образом происходит действие и площадного азербайджанского театра – идет живой спектакль, требующий от исполнителей большого таланта и мастерства. И так далее… Словом, все четыре часа лекции американцы слушали меня, открыв рот…

А потом я начал получать письма из Америки, и все они были вскрыты и прочитаны. Для СССР это было обычное дело… Бурная переписка закончилась, когда мне послали гонорар за лекцию в размере 500 долларов. Это уже было серьезно, и я пошел посоветоваться к своему шефу, Зиновию Яковлевичу Корогодскому:

– Мне пришло письмо, но оно уже было прочитано. Как вы думаете, мне его открывать? – Открой, посмотрим, что там такое.

В конверте оказался чек, письмо и стихи на английском языке.

– Иди в «Белый дом» (так называли здание КГБ Ленинграда) и скажи, что получил письмо и чек, но ты отказываешься от денег», – посоветовал мне мудрый Зиновий Яковлевич.

Так я и сделал… В КГБ мне стали задавать вопросы – кто эти люди, почему они вам пишут стихи? Но когда я сказал, что хочу отказаться от денег, мне возразили:

– Зачем же? Идите, получайте.

– Что вы, что вы? Мне не надо, – воскликнул я.

– Пойдите и получите, – строго сказали мне, и после небольшой, значительной паузы добавили, – но постарайтесь не углубляться в общение…

Честно говоря, я боялся КГБ. Но кто в этой стране его не боялся? И боялся я не того, что меня убьют, в то время уже были другие средства – могли бы сделать какой-нибудь укол, посадить в психушку, где бы я действительно чокнулся. К счастью, меня это обошло… Но пристальный взгляд и не менее пристальное внимание к своей персоне я чувствовал затылком постоянно. И меня это даже радовало – значит и до них дошло то, что я хотел сказать своими спектаклями…

В конце 70-х годов Гейдар Алиевич Алиев решил собрать со всего Советского Союза лучшие творческие кадры для Азербайджана, и я оказался в компании приглашенных. На встрече он сказал: «Вы нужны своей республике, вы – будущее нашего театра, и мы на вас надеемся». И я, как азербайджанец, не мог не откликнуться на такое предложение, но когда приехал в Баку, у меня целый год не было работы. Я был в истерике и хотел уехать обратно в Ленинград, потому что министерство культуры отнеслось ко мне как-то странно. В Баку меня приглашали на определенных условиях, но на мое место почему-то назначили совершенно другого человека, а я остался за бортом. Я терпел, терпел, а потом пошел в министерство: «Так как я здесь не нужен, дайте мне открепление, и я уеду в Питер. Там мне предлагают руководить театром»…

Меня трясло от одного упоминания имени тогдашнего министра культуры Закира Наримановича Багирова, с которым в дальнейшем у меня сложились очень хорошие отношения.

– Азер, – говорил он мне, – ты должен доказать свое искусство, а потом будешь нормально работать.

Я взбесился и почти закричал на него:

– Я уже доказал свою состоятельность! Я – театральный режиссер, преподаю в ЛГИТМИКе, а вы мне говорите, что я должен что-то доказывать?! Я могу пойти и пожаловаться Гейдару Алиевичу, но это будет нечестно.

– Поезжай в Ленкорань или Мингечаур, – продолжал Закир Нариманович, – поработай там.

– Если вы не знаете, я могу вам объяснить, – начал язвить я, – Ленкорань начинается с «л», как и Ленинград, но это разные города. Мингечаур начинается с «м», как и Москва, но это тоже разные города. Я достаточно известен в этих городах, и меня там все устраивало. Рано или поздно я вернулся бы в Баку, но меня сюда пригласили. Так почему же вы говорите, что я должен здесь заново утверждаться? Почитайте прессу, там все про меня написано…

В дальнейшем, когда он наконец-то понял, кто я такой, мы с ним подружились, и стало интереснее. Правда, в Питере все мои распоряжения в театре исполнялись мгновенно, в Баку же всего приходилось добиваться с большим трудом. Причем, мои распоряжения игнорировало не руководство, а театральные работники среднего звена, которые таким образом удовлетворяли свои дурацкие амбиции. И меня это страшно раздражало…

Когда после череды смертей кремлевских старцев к власти пришел Горбачев, я подумал, что руководство СССР станет более мудрым и гибким. Ведь это же не шутка, такое мощное, огромное государство – в одном конце начинается день, а в другом уже ночь… Я не верил, что такая громаднейшая страна может развалиться. Оказалось, может… Я это понял, когда в Азербайджане начались митинги. Но особенная ненависть к режиму появилась у меня 20 января и живет в моем сердце по сей день… Как могло такое произойти?! Как могла советская армия войти в республику и так беспощадно расправиться со своим народом? И как могли так нагло врать тогдашние наши руководители, что они ничего не знали? И Язов говорил, что он ничего не знает, и Горбачев говорил, что ему никто ничего не докладывал. Ложь и предательство стали главным лозунгом того времени…

Я счастлив и горд, что Азербайджан стал независимым государством. Слишком много было ошибок и преступного забвения в отношении Азербайджана в Советском Союзе. В годы Великой Отечественной войны СССР победил за счет бакинской нефти, но Баку так и не присвоили звание «Города-героя»… Никто не вспоминает о том, что таганрогская дивизия, состоявшая из азербайджанцев, почти вся погибла, защищая свою родину и в Ростове, и на родине Чехова в Таганроге, и на Курской дуге. После войны про эту героическую дивизию почти забыли, и только благодаря инициативе Гейдара Алиева в Таганроге поставили громадный мемориальный комплекс, наподобие Мамева кургана в Волгограде… Забывать об этом нельзя… Как нельзя забывать и том, что при любой власти надо оставаться Человеком и защищать свою родину и свою правду, и тогда все наладится. Лично я в это верю. А вы?

Азер Паша Неймятов,

режиссер

Книги->Книга «СССР : плюсы и минусы»