Ариф Казиев

ГЛАВНАЯ ПЕСНЯ МОЕЙ ДУШИ

В моем сердце столько любви к Баку, что я считаю себя настоящим бакинцем, хотя родился и вырос в Гяндже. Мои предки, Газиевы, жили в Ереванском ханстве. Это был знатный, аристократический и богатый род, один из его представителей даже занимал пост вице-губернатора, а затем и губернатора Еревана. Все Газиевы учились во Франции, Швейцарии и Санкт-Петербурге, и славились своим умом и образованностью. Но в 1918 году, когда после революции эта территория перешла к армянам, многих моих родственников убили, а те, кому удалось спастись, бежали кто куда – одни уехали в Карабах, другие в Нахчыван, кто-то в Турцию или Иран. Мою маму от расправы спасли соседи, а потом, когда они решили переехать в Гянджу, забрали ее с собой. И в этом городе у мамы произошла встреча, которая определила всю ее дальнейшую жизнь… Однажды она, совсем еще юная девочка, познакомилась с мамой композитора Фикрета Амирова – они жили тогда в Гяндже – и она взяла мою маму к себе на воспитание.

Когда мои родители поженились, они все время испытывали трудности со своей фамилией – уж очень она не нравилась тогдашнему правительству, ведь они прекрасно знали, кто мы и откуда. В то время многие наши родственники поменяли фамилию, но моя мама категорически отказалась: «Почему я должна менять свою фамилию? У меня нет никакого богатства, все уже отобрали». А потом в жизни нашей семьи наступили тяжелые времена – в 1938 году папу арестовали и сослали в Архангельск, где он и умер. Так что, когда я родился, папы уже не было. В двадцать три года мама осталась одна – ни работы, ни образования, да еще четверо детей на руках…

Позже мама все-таки устроилась на трикотажную фабрику, и работала там с шести утра до восьми вечера, а нас отводила в детский сад. Время было очень тяжелое – шла война, но мама с самого детства внушала нам мысль, что мы обязательно должны учиться, получить образование. Однажды она где-то раздобыла немного крупы и приготовила нам кашу. За столом сидели я, мой брат и она, причем мама сначала положила кашу мне с братом, а себе взяла крошечную порцию. И вдруг в дверь постучал какой-то старик: «Ай, гызым, я такой голодный. Дай мне что-нибудь, а то я три дня ничего не ел». Мама тут же, без всякого колебания отдала ему свою тарелку. Он поел, поблагодарил и ушел. Вот такой необыкновенной женщиной была моя мама.

Я очень любил то время, когда Фикрет Джамилевич приезжал из Баку в Гянджу, чтобы поработать. В тот период я как раз жил в доме его мамы, моей тети, и свою гениальную оперу «Севиль» он создавал фактически на моих глазах. На рассвете меня часто будили звуки рояля – Фикрет Джамилевич мог проснуться в четыре утра и начинал сочинять, и каждое утро я просыпался под арию Балаша или Севиль. Эту оперу я знал наизусть, и по дороге в школу часто напевал разные арии. Когда однажды это услышал Фикрет Амиров, он меня отругал: «Ай, джиган, ты что творишь? Не пой эту вещь! Ее пока еще никто не знает. Вот будет премьера в Баку, тогда пой на здоровье!»

Надо сказать, что тогда у меня был довольно хороший голос, в 1948 году я даже выступал на республиканской олимпиаде в Баку. Она проходила на очень высоком уровне. На заключительном концерте присутствовали все члены правительства во главе с Мирджафаром Багировым. На этой олимпиаде я был участником из Гянджи и стал первым исполнителем песни «Джуджалярим» композитора Гамбара Гусейнли. Честно говоря, я не хотел ее петь. Гамбар муаллим долго меня уговаривал и даже ругал: «Послушай, что ты упираешься? Это же хорошая песня». И уговорил… А после концерта за кулисы прибежала руководитель городского отдела культуры Хокума Султанова: «Где этот мальчик из Кировабада?» И потащила меня прямо к Багирову. (Такая вот судьба – он арестовал моего отца, а я пою перед правительством). Багиров внимательно на меня посмотрел и сказал: «Оставайся в Баку! Будешь учиться музыке». Это предложение было таким неожиданным, что я растерялся: «Но я же не смогу жить здесь без мамы!» Тогда он улыбнулся и сказал: «Ну ладно, иди». Через неделю, когда я уже вернулся в Гянджу, вдруг приходит извещение – мне посылка. Я долго гадал, от кого бы это могло быть? Папы нет в живых, да и друзья мои никуда не уезжали… На почте мне вручили три большие коробки с подарками от Багирова. Там были спортивный костюм, одежда, бумага, карандаши и еще много чего. Словом, целое богатство.

В 1956 году я приехал в Баку учиться, и поступил на актерский факультет института искусств. Мне невероятно повезло, что моими педагогами в институте были такие выдающиеся люди, как Тахмасиб, Мехти Мамедов, Тофик Кязымов. Каждая их лекция превращалась в увлекательнейший рассказ, а каждый этюд – в настоящий спектакль. В то время Мехти Мамедов был главным режиссером театра оперы и балета, и в 1959 году он привлек некоторых студентов к подготовке и участию в Декаде азербайджанского искусства в Москве. Меня он пригласил в массовку для одной немой сценки, а потом я даже принимал участие в опере «Кёр Оглу» с Бюль-Бюлем, которая исполнялась на сцене Большого театра.

В тот же год, когда я поступил в институт, в Азербайджане начало свое вещание наше телевидение. Сначала дикторами были только женщины, а мужчин, почему-то, не было ни одного. Чтобы исправить эту ситуацию был объявлен конкурс на должность диктора-мужчины. Я решил в нем поучаствовать, хотя особенно и не надеялся на успех. Но так все удачно сложилось, что из всех претендентов выбрали именно меня, и я стал первым диктором-мужчиной азербайджанского телевидения. Чуть позже под руководством одного режиссера мы организовали театр миниатюр, и я с удовольствием окунулся в эту работу. Вскоре работа диктора стала мне не интересна, хотелось какой-то яркой, творческой деятельности. А просто так сидеть и читать текст на фоне скучной заставки, было до ужаса тоскливо. Работая актером, я поставил несколько спектаклей, и постепенно понял, что быть актером тоже не для меня. И решил перейти в режиссуру… После Декады 1959 года я уже работал на телевидении – сначала помощником режиссера, потом ассистентом. В то время, скажу вам, это было дело не простое, ведь мы работали в прямом эфире. Но я был шустрым парнем, и быстренько освоил не только всю технику, но и специфику прямоэфирной работы. Наверное, руководство заметило и оценило такое мое усердие, и меня сделали режиссером. Я подготовил много самых разных передач, но из того времени мне особенно запомнились передачи со знаменитым музыкантом и композитором Афрасиябом Бадалбейли, которые выходили раз в неделю. Даже в самую ужасную летнюю жару он выглядел как английский джентльмен – костюм, галстук и идеальная прическа. В этом смысле я у него многому научился – чувству стиля, прекрасным манерам, не говоря уже о том, насколько интересным было общение с такой уникальной личностью.

Однажды один из старых режиссеров снял концертный фильм, который совершенно не понравился руководству. В один прекрасный день меня приглашает к себе Теймур Алиев, председатель телевизионного комитета: «Переходи в киногруппу, мы видели твои передачи, и надо сказать, у тебя неплохо получается». Естественно, я не отказался. Первым моим фильмом стал «Шур», который вот уже сорок четыре года идет на нашем телевидении. В этом фильме я решился на рискованный шаг и включил в него танцевальные номера. Дело в том, что к этому времени я уже хорошо знал мугам, тем более что, работая на АзТВ, мне довелось общаться со многими выдающимися музыкантами. Но до меня никто и никогда не снимал фильмы о мугаме. История появления фильма «Шур» была связана не только с моей любовью к этому музыкальному жанру. В 1958 году в творческую поездку по США отправились корифеи советской музыки – Фикрет Амиров, Шостакович и Хренников. Произведения Амирова «Кюрд овшары» и «Шур» с огромным, я бы даже сказал, оглушительным успехом исполнил бостонский симфонический оркестр под руководством знаменитого дирижера Леопольда Стоковского. Фикрет Джамилевич привез из Америки пластинку с записью этих своих произведений. Ее оформление меня просто ужаснуло – на обложке были изображены какие-то совершенно дикие туземцы, танцующие вокруг костра танец типа яллы. Это меня оскорбило до глубины души – почему американцы так о нас думают? Вот так, от обиды за нашу музыку и культуру, ко мне и пришла мысль снять фильм о мугаме, причем с танцевальными номерами. Как же меня за это критиковали – ну как же можно смешивать танец и мугам? Хотя мне кажется, причина была не в этом – телевизионное начальство просто испугалось такой неожиданной новинки. В то время мы сдавали фильмы на Центральном телевидении в Москве. Комиссия из тридцати человек очень внимательно посмотрела мой фильм и не только его одобрила, но и взяла на зарубежный обмен – «Шур» купили 70 стран! Я вернулся героем – все стали меня хвалить, на меня посыпались призы и награды на всевозможных фестивалях…

4-152.jpg

Я считаю себя очень счастливым человеком, потому что встречался, был знаком, дружил и работал почти со всеми нашими творческими знаменитостями – Фикретом Амировым, Кара Караевым, Ниязи, Рашидом Бейбутовым, Тофиком Кулиевым, Зейнаб Ханларовой… Помимо радости творческого общения, для меня это было огромной жизненной школой, которая в какой-то степени сформировала меня и как человека, и как профессионала!

О Рашиде Бейбутове можно рассказывать часами. Сказать про него, что он был требовательным человеком, значит не сказать ничего. Но по-другому и быть не могло, иначе он не был бы певцом, которого знал и любил весь мир! Уже будучи суперизвестным, он каждую свою песню репетировал месяца по три, доводил ее до идеала. Но, помимо вокала, он был совершенен в каждой мелочи, в каждом нюансе. Как-то раз я снимал его на АзТВ. После первого дубля мы должны были передвинуть камеры в другое место, и я предложил ему присесть. На что Бейбутов очень деликатно и вежливо мне ответил: «Ни в коем случае! В первом дубле я стою в идеально отглаженных брюках, а если я сейчас присяду, у меня тут же появятся складки. Я лучше постою».

Общение с другой нашей выдающейся певицей, Зейнаб Ханларовой, было удивительно интересным и довольно сложным в творческом плане. Она, как и все талантливые люди, была очень мощной певицей с таким же мощным, сильным характером. Правда, характеры были у нас у обоих, мы и спорили, и шумели, но в результате все равно находили общий язык. С ней было интересно работать. Мой фильм «Салам, Зейнаб» в 1978 году получил Гран-при на Всесоюзном фестивале кино и телевидения в Ереване. Надо было видеть, как ее везде принимали! Она собирала огромные залы, да что залы – стадионы! Помню, как в Ереване в день ее концерта проходил футбольный матч – Арарат-Москва. Так там было почти пусто, потому что все были на ее выступлении, а о футболе просто забыли.

С тех прошло много лет, я снял около восьмидесяти фильмов, но самым главным делом моей жизни стало создание Театра Мугама, потому что, сколько бы я не снимал, сколько бы ни пропагандировал мугам, настало время, когда его стали не то что забывать, а как-то игнорировать. Работая на АзТВ, я с 1969 года сопровождал Гейдара Алиева во всех его поездках по республике. Однажды, я поделился с ним своей мечтой – создать в Азербайджане театр «Мугам». Гейдар Алиевич одобрил мою идею, посоветовал серьезно продумать все детали и пообещал свою поддержку: «Пусть в Москве и во всем мире узнают, какая у нас музыка». Я сразу же взялся за серьезную работу и буквально на одном дыхании снял фильм «Баяты Шираз Гюлюстан» по известной симфонической поэме Фикрета Амирова. На премьеру фильма, которая проходила в ЦК Азербайджана, были приглашены многие наши известные люди, в том числе Фикрет Амиров и Кара Караев. После просмотра Гейдар Алиевич всех пригласил на фуршет. И здесь произошло то, чего никто не ожидал – Гейдар Алиев поднял бокал и попросил Фикрета Джамилевича и Кара Абульфазовича помириться (не секрет, что два гениальных композитора время от времени ссорились). Когда оба композитора пожали друг другу руки, Гейдар Алиевич сказал, что величие азербайджанского мугама еще раз подтвердилось тем, что он помирил в этот вечер двух корифеев нашей национальной композиторской школы.

К сожалению, в тот период с театром ничего не получилось, потому что вскоре Алиев уехал в Москву, а потом вообще началась вся эта «каша» в стране. Только когда он уже стал Президентом Азербайджана, и когда в стране стали создаваться новые театры, я начал готовить документы. Сколько же я обошел тогда кабинетов… Вроде бы все были не против, но говорили о моей затее с легким пренебрежением: «Какой может быть Театр Мугама?» «А почему нет, – отвечал я, – почему в Японии есть Театр Кабуки, а у нас не может быть Театра Мугама? Мы что, хуже? В Баку приезжает много гостей, а мугам – наша национальная музыка и наша национальная гордость!» Словом, я добился своего, и на церемонии открытия присутствовали и члены правительства, и творческая элита, и крупные бизнесмены. Все были в восторге, и через неделю министр культуры издал приказ о создании Театра Мугама со штатом в 64 человека. Мне предложили на выбор несколько зданий, среди которых была даже церковь на Парапете, но я понимал, что мугам – это душа народа, а душа нашей страны – это Ичери Шехер. И я выбрал это замечательное старинное здание бывшего караван-сарая. Тогда оно было в ужасающем состоянии – ни дверей, ни туалетов, только крысы бегали. В становлении театра мне очень помогли Ильхам Алиев и его супруга, Мехрибан ханум, благодаря поддержке которой началась эпоха возрождения мугама.

Сколько бы не было проблем и трудностей в моей профессиональной жизни, я всегда с большой нежностью вспоминаю Баку 50-60-х годов. В то время мне казалось, что город был таким же молодым, как и я – бурным, романтичным, задумчивым, влюбленным, как будто бы он очнулся после тяжелого сна военных лет, и на улицах появилось множество веселых, хорошо одетых и по-настоящему счастливых людей. Иногда я с какой-то светлой грустью вспоминаю запах того Баку… Трудно сказать, что это было – запах камней, пропитанных морским ветром, или запах цветущих акаций? Не знаю… Но я очень по нему скучаю… Кстати, я также скучаю и печалюсь по некоторым разрушенным зданиям. Когда снесли здание Старого интуриста, я плакал – ведь это было первое здание, которое встречало тебя по приезде в Баку. Да и у меня со Старым интуристом связан огромный отрезок жизни – там я встречался с Аркадием Райкиным, когда он приезжал в Баку, и мы дели о нем передачу. А сколько там было свадеб моих друзей, банкетов, потрясающих ужинов после концертов или премьер. А в час дня вся городская элита собиралась в знаменитом кафе в подвале, где делали чудесные пирожки и потрясающие лангеты.

Каждую свободную минуту мы старались выйти на Торговую, тем более что общежитие института искусств тогда находилось на месте ISR Plaza, стоило только открыть дверь, как ты сразу же оказывался в самой гуще событий. На Торговой проходила вся наша жизнь – там мы знакомились, влюблялись, женились. Все там было. Одним из самых моих любимых занятий в то время было посещение театров – Русская драма, Аздрама, и, конечно же, оперный театр. В антракте действие со сцены как бы переходило в фойе – там начинали свою неспешную прогулку и общение одетые в вечерние платья и костюмы бакинцы, а мы смотрели на них во все глаза и впитывали в себя умение держаться в обществе, великосветские манеры и даже учились на их примере хорошо одеваться! А когда заканчивался спектакль, никто не спешил по домам – действие плавно переходило на Торговую, и там начинался самый настоящий променад с обязательным заходом в Продмаг. Никто не разбирал – кто там был министром или большим начальником, все покупали свежие французские булки, там же на тоненькие кружочки нарезали колбасу, и с этими ароматными бутербродами нарядная толпа продолжала свою вечернюю прогулку.

Мы очень красиво и нежно ухаживали за девушками, и никогда не позволяли себе даже намека на какие-то вольности, все было чисто, без грязи. Мы могли целый месяц встречаться, ходить в кино и театр, но так и не решались взять ее за руку…

Но наша жизнь не ограничивалась только учебой, прогулками по Торговой и походами в театры. Мы же были молодые. А что хочет молодой человек, в котором кровь кипит как в вулкане? Конечно, развлечений и танцев! Мы обожали ходить на танцевальные вечера, которые в то время проходили буквально везде – в АЗИ, консерватории, АПИ, были городские вечера в филармонии и клубе Дзержинского. Я еще со школьных времен умел хорошо танцевать, особенно вальс, и это давало мне фору перед другими ребятами. Это сейчас, когда мне хочется станцевать вальс на каком-нибудь мероприятии или приеме, я не могу найти себе партнершу. Современные танцы, на мой взгляд, сплошное дергание, никакого изящества, разве можно их сравнить с тем ощущением, которые рождала в тебе музыка вальса? Когда ты очень деликатно прикасался к талии девушки, словно боясь сломать этот нежный цветок, ее ладонь ложилась в твою руку, и начиналось упоительное кружение по залу, и так хотелось, чтобы этот танец длился вечно…

Но, как говорится, ничто не вечно в этом мире… Я понимаю, что и город не может быть вечно таким, каким я его помню и люблю. То, что мы сейчас строим красивые и хорошие здания – это прекрасно, но мне кажется, надо больше заботиться о том, чтобы Баку не потерял свой уникальный стиль. Я горжусь тем, что мой город растет и расцветает, но иногда я так скучаю по старому Баку…

Книги->Книга «Город моей молодости»