Валида Везирова

ЛЮБИТЕ ЛИ ВЫ БАКУ,  КАК Я ЕГО ЛЮБЛЮ?

«Деде, вай, нене, вай, Бакия гелди трамвай», – эта песенка из моего детства, когда по Краснокрестовской улице (сейчас она носит название шейха Шамиля) пустили трамвай, и Баку зазвучал по-новому. Обычные шумы – цокот лошадиных копыт, скрип колес экипажей и конок, голоса торговцев, рекламирующих свои товары, – пополнились новыми звуками. Остановка была у нашего дома, и мы, дети, заслышав трамвайный перезвон, бежали встречать своих гостей.

Помню первые свои прогулки по Баку с дедушкой Наджафом. Он водил нас сестрой Лейлой погулять. Это было настоящее путешествие по городу. Мы спускались в Губернаторский сад, и он рассказывал историю каждого дерева, каждого цветка. Помню, это была осень, сад был усыпан опавшими листьями, дед учил нас собирать их для домашнего гербария. Наджафбек Везиров был драматургом, стоял у истоков азербайджанского театра, но по образованию был ботаником, окончил в Москве знаменитую Петровско-Разумовскую академию, два года работал главным лесничим карабахских лесов; поэтому природу он любил и знал профессионально.

Вообще губернаторский сад – это сад моего детства. Я училась в 6-й школе, и дорога в школу и обратно лежала через этот парк. Еще там располагалась городская детская библиотека имени Белинского. Мы заглядывали в нее каждый день, а летом просиживали в читальне, которая выносилась прямо в сад, знакомились с новинками литературы, встречались с подружками, обменивались впечатлениями. Такие интеллектуальные посиделки.

Наша просторная квартира на Краснокрестовской с большой стеклянной галереей занимала второй этаж, но советской власти показалось, что это «слишком» для одной семьи, и к нам подселили приезжих из России рабочих. Соседи были вздорные, шумные, устраивали попойки и разборки: мы их побаивались. Особенно свирепствовала некая особа, у которой сын работал в ЧК. Каждый раз, встречаясь с кем-либо из нашей семьи, она угрожающе шипела вслед: «У, буржуи!», хотя наша семья славилась либеральными взглядами.

Еще я помню рассказ мамы о том, как в декабре 1921 года, когда я родилась, зима была очень холодная. К нам пришла комиссия с ордером на конфискацию. Они открывали все шкафы, снимали с вешалок наши вещи и бросали в большой мешок, оставив опись всего того, что унесли (я потом читала этот список, который долго хранился в семье). Когда главные члены комиссии скрылись за дверью, я заплакала, и старик, который нес мешок, увидел меня, новорожденную. Он остановился, вытащил из мешка несколько теплых вещей и торопливо бросил их на кровать. Вот такая история.

Мой отец Рашид Ахундзаде был известным адвокатом, принимал участие в громких процессах тех лет. Вел нашумевшее дело об убийстве комсомолки Гали Савельевой. Тогда это событие взбудоражило весь Баку. Он слыл объективным юристом. Но однажды его, как и других интеллигентов, объявили «лишенцем», то есть человеком, лишенным права голосовать на выборах (предпоследняя ступенька перед званием «враг народа»). Причина? С точки зрения большевиков их было много: папа работал губернатором Баку в правительстве Фатали хана Хойского, его отец, другой мой дед Абу Салам Ахундзаде служил Шейх уль-исламом Закавказья; среди наших родных были военачальники Мехмандаровы, принцы и принцессы из шахского рода Коджаров… У нас в доме шепотом говорили об отъездах, арестах, ссылках, конфискациях, которые сплошь случались в кругу друзей и родственников.

В детстве я мечтала походить на свою маму и ее подруг из Кавказского благотворительного общества. Богатые, красивые, образованные, они много сделали для женского просвещения. Гуляя с мамой по городу, я часто видела, как ее останавливали люди и говорили: «Я ваша ученица», «Вы мне очень помогли» и т.д. Я гордилась мамой. Дело в том, что в азербайджанских семьях начала века с трудом отпускали девочек учиться. Первым педагогам приходилось ходить по домам, доказывать пользу образования. Представляете, какими должны были быть учительницы, чтобы им поверили. Но им не поверила советская власть: к сожалению, судьба у многих из них сложилась печально. Помню, к нам приходила Сона ханум, жена известного мецената миллионера Зейналабдина Тагиева – мама приятельствовала с ней по Благотворительному женскому обществу. Она никак не могла понять, почему ее не пускают в собственный дворец. Мама поила ее крепким чаем и утешала, как могла.

Однако, мы, дети, жили как бы в параллельном мире. Да, мы испытывали лишения, да, не хватало еды, не было одежды, донашивали остатки былой «николаевской» роскоши, боялись ночных стуков в дверь – все это было. Но было и то, что я с радостью ходила в свою любимую школу №6, обожала свою первую учительницу Елизавету Константиновну Истомину, давала пионерскую клятву «бороться за дело Ленина-Сталина», с энтузиазмом распевала «Мы рождены, чтоб сказку сделать былью», «Все выше, и выше, и выше ». Ходила с барабаном по бакинским дворам, призывая несознательных граждан на выборы или коммунистические субботники. В общем, жила насыщенной жизнью советской школьницы. И обожала, когда к нам приходили гости.

1034

Это была середина двадцатых годов, мои родители были светские люди, легко и весело принимали гостей. Самые частые – друзья моей сестры-пианистки Гюльнар. Они были старше меня лет на 10, общались на уровне «здравствуй – до свидания, малышка», но я не пропускала ни одного музыкального вечера Гюльнар. Они играли много хорошей музыки: национальной, русской, европейской. Среди ее друзей были сестры Терегуловы, будущий маэстро Ниязи, Ашраф Гасанов, Дашдамиров и наш дальний родственник Сулейман Везиров. Он играл на двух инструментах – тромбоне и флейте. Очень живой, остроумный молодой человек, он учился в Нефтяном институте.

А потом дела нашей семьи пошли из рук вон плохо. Умер дедушка Наджафбек. Папу объявили врагом народа, сослали в Вятку. В 1935-м у нас отняли квартиру, и мы переехали в Ичери шехер в темную комнатушку к дяде; маме запретили учительствовать. Это надломило ее. 37-й год мы просидели под замком на двери, чтобы люди думали, что нас нет дома. Входили и выходили секретно. Так что Ичери шехер я видела только днем по дороге в школу, и никогда – вечером или ночью. Мама панически боялась ареста, боялась, что три ее дочери окажутся на улице. Она ушла из библиотеки, куда с трудом устроилась. Ее преследовал страх случайно выдать книгу без штампа цензора на знаменитой 17-й странице. Цензорская печать ей снилась по ночам, она не выдержала. Пошла работать киоскером, продавала карандаши и тетради.

А тут еще новое несчастье – извещение о том, что в ссылке скончался мой отец. В один из «печальных четвергов» в нашей комнатушке появился Сулейман Везиров. «Как жаль, что столько интеллигентов погибает напрасно», – сказал он. К 40 году он занимал пост главного инженера, а затем и начальника Азнефтекомбината – самой серьезной нефтяной структуры в СССР. И мы понимали, что означает для чиновника такого ранга придти с сочувствием в дом «врага народа».

Расскажу любопытный эпизод, который живо комментировался в бакинском обществе, – характерный эпизод для атмосферы того времени. По какому-то поводу Мир-Джафар Багиров попросил помощника соединить его с главным инженером. Дело было поздней ночью, и ему ответили, что у Везирова нет телефона. «Почему у главного инженера нет собственного телефона?!» – загремел первый секретарь ЦК. «Он живет у матери в старом доме, который не телефонизирован».

На следующее утро, когда Сулейман приехал на работу, ему срочно вручили ордер на новую квартиру в районе театра русской драмы. И номер только что установленного телефона.

…Так вот в тот поминальный четверг 1940 года Сулейман задержался у нас в Ичери шехер дольше всех гостей, а потом сказал маме: «Сара-хала, вы так утомились, вам нужен отдых, давайте съездим за город, моя машина у ворот». Мама согласилась, я обрадовалась. Еще бы! Прокатиться на машине! Тогда ведь ни у кого не было частных машин. Через несколько дней Сулейман пригласил меня на первое свидание. Мы гуляли в Кировском парке, попали на концерт пианистки Джамили Мурадовой, который она давала на открытой площадке. Сулейман открыл мне совсем другой Баку – нефтяной, рабочий. Вечерами он брал меня с собой в Сураханы, Балаханы, Пираллахи, бухту Ильича. Он объезжал промыслы: ночные дозоры «владений своих» были в практике руководителей тех лет, особенно в дни войны. Обычно, «хозяин» не спал почти до утра, не спали и они…

Эта тревога, ответственность за дело, которым занимались, осталась у них на всю жизнь. Знаю, что Алиш Джамилович Лемберанский, будучи мэром Баку, приходил с работы в восемь-девять вечера, ужинал, а в 12 ночи выезжал в город, проверял, дороги, освещение, транспорт, пекарни. Все ли в порядке: идут ли ремонтные работы, тогда асфальтировали или коммуникации проводили в основном по ночам, чтобы не нарушать дневные ритмы жизни бакинцев.

Читатели, которые моложе 30 лет, должны представить себе, что это было за время, когда у нас, тогда молодых, было одно сокровенное, подлинное чувство – принести пользу отечеству. Все остальное: пища, одежда, быт, карьера было в наших глазах не самым важным.

Так случилось, что восемь лет мы жили вне Баку, по сути, в изгнании. И вдруг в одно прекрасное утро 1954 года в нашей московской квартире раздался звонок: азербайджанское правительство приглашало Сулеймана Азадовича на должность первого министра нефтяной промышленности. «Мы едем на родину!» – сказал муж, не раздумывая. И я поняла, все в семье поняли, как мы соскучились по Баку. Мы уж и не надеялись когда-нибудь вернуться!

Не могу передать чувства, которые переполняли нас, когда встретились с городом после столько долгого отсутствия. Понятно. Здесь прошли наше детство, юность. Здесь жили родные, близкие, друзья. Сулейман сразу поехал на промыслы, насладиться родными ароматами, заглянуть вглубь любимой скважины. Как чайка по морю, так и душа его всегда тосковала по нефти.

…Знаете, я не представляю своей жизни без Баку, и, наверное, тоже могу спросить у вас: «Любите ли вы Баку, как я его люблю?»

Книги->Книга «Город моей молодости»