Джанет Селимова

Так, Господи! И мой обол

Прими на утвержденье храма.

Не свой любовный произвол

Пою – своей отчизны рану.

Марина Цветаева

АЛТАРЬ СЕРДЦА МОЕГО

Страна, в которой я родилась и выросла, раньше называлась СССР и была моей родиной… Для меня это место, где жили мои родители и состоялась моя жизнь… Это мой город и улицы, которые еще помнят моих друзей… Каждый из нас вкладывает в слово «родина» то, что ему наиболее близко. Для кого-то это слово священно. Для кого-то – пустой звук. Мы сами делаем свой выбор… Но мне кажется, ощущения от страны воспринимаются нами вне зависимости от социального строя. Спросите любого человека на земле, какое время было самым счастливым в его жизни, и он ответит – детство, юность, молодость. Я знаю множество людей, которые считают, что самым счастливым временем была война, потому что это было время их молодости и расцвета. А ведь, казалось бы, что может быть ужаснее войны…

Начало моей жизни пришлось на время войны, которую я очень хорошо помню… Помню голод… Помню темные пустые улицы… Помню время потерь и мучительных ожиданий… И, тем не менее, когда я говорю о счастливых временах, то всегда вспоминаю именно тот период. Вспоминаю, как светило солнце на лестничной площадке, на которой мы, малыши, сидели… Вспоминаю жаркое лето, бульвар и купальню, куда меня водила мама. Вспоминаю прогулки с папой по бульвару, как он рисовал мне мелом «классы» и наши игры. Это было счастливое, блаженное, великое время… Хотя, несмотря на всю бесконечность детского счастья, я понимала, что это было и невероятно сложное время. У мамы была любимая подруга, с которой они дружили долгие годы. Ее муж был связным у Авеля Енукидзе, в 1937 году их всех арестовали и расстреляли. Она была не единственной из нашего окружения, кто пострадал. Пострадала и моя тетя в Ленинграде, которая долгое время работала в Баку с Кировым… До сих пор помню странное, потерянное лицо папиного родственника Шахбаза из Дагестана, и тихие разговоры о том, что он каким-то чудом спасся из застенков НКВД, где его били и пытали. И все это было в моей стране!

И все же, это было счастливое время детства и юности. И мои друзья, с которыми я по сей день сохраняю самые теплые отношения с детского садика и школы, вспоминают именно это прекрасное время нашей жизни. Точно так же вспоминала свою юность и моя мама, и бабушка, которая рассказывала про райские николаевские времена своей молодости… И это так естественно…

Продолжением счастливого детства для меня стали годы учебы в ленинградском университете – у нас были замечательные кружки, чудесные встречи, студенческие постановки. Мы влюблялись, расставались, поглощали поэзию, были по уши влюблены в Александра Блока, раннего Маяковского, которого цитировали наизусть, Пастернака, Мандельштама, Ахматову, Гумилева. Это был прекрасный мир белых ночей и поэзии… Казалось, что мы были оторваны от того трагичного времени, в которое жили…

Я принадлежу к поколению, которое называют «шестидесятники», и ношу это звание как самую дорогую награду. Вот мы-то как раз и были теми самыми «шестидесятниками» – Ленинград, Иосиф Бродский, спектакли Георгия Товстоногова, Анатолия Эфроса, бесконечные обсуждения с ребятами, первое появление романа Солженицына «Один день Ивана Денисовича»… Однажды руководитель нашего курса собрал всех нас и прочел этот роман от начала до конца, и я помню, как мы были потрясены услышанным… Сейчас многие из моих сокурсников стали личностями мировой величины: Кама Гинкас, Лева Додин, Гета Яновская, Вениамин Фельштинский – это все великие театральные имена. А тогда мы были просто мальчишками и девчонками, и совместное времяпрепровождение и обсуждение прочитанного были самыми счастливыми моментами нашей жизни. Думали ли мы о том, что живем в тоталитарной системе? Безусловно, думали и понимали. И не потому, что мы начали это ощущать по мере взросления. Эти идеалы нравственности были заложены в нас с детства.

Если маленького ребенка все время бьют, ставят в угол и насильно заставляют его есть, пить, читать, то он начинает считать, что это норма жизни. Потом он даже говорит: «Как же я благодарен, что меня били. В мире еще не было ни одного гениального музыканта, которого бы не сажали за рояль плеткой». Я же с детства была воспитана совершенно по-другому. То ли потому, что была очень нервным и эмоциональным ребенком, и мама с папой это знали. То ли потому, что они понимали, какие тогда были времена… Мне сначала объясняли, убеждали, и только потом могли заставить что-то сделать… Помню, как по ночам я накрывалась одеялом и запоем читала книги. Когда мама приходила и выключала свет, я очень нервничала. «К нам приходит слепая Аллочка, – мягко возражала мне мама, – и ты станешь такой же. Ты понимаешь, глаз – это мускулы. Ты с легкостью можешь поднять пустое ведро, но если наполнить его камнями, ты его поднимешь, но сорвешь при этом руку. Пожалуйста, читай, но запомни – это ведро, нагруженное тяжелыми камнями, и твои глаза не выдержат». Меня убедили даже не эти доводы, а ее забота обо мне… Так уж я была воспитана – с детства ненавидела любое насилие, приказание или беспрекословное выполнение того, чего я не понимаю. Ненавидела людей, которые не могут меня выслушать или хотя бы попытаться понять мотивы моих поступков. А у родителей всегда хватало терпения слушать и слышать… Благодаря этому во мне нежными побегами прорастало сочувствие ко всяким добрым и хорошим героям и неприятие тоталитаризма в любом его проявлении. Хотя, если быть честной и не грешить против правды, меня он не коснулся. После возвращения в Баку я стала режиссером Русской драмы и ставила все, что хотела, и так, как хотела. Только несколько раз и в очень легкой форме мне что-то указывали. Когда по всему Советскому союзу имя драматурга Володина было запрещено, его пьесы шли у нас в театре, впрочем, как и пьеса Виктора Розова «Всадники». Более того, к нам в Баку приезжали Олег Ефремов и Нина Дорошина, они играли в наших спектаклях и поражались смелости нашего репертуара. Возможно, мы были более свободны, потому что находились далеко от столицы…

Хотя в том же Питере мы зачитывались «Самиздатом» и с упоением обсуждали стихи Бродского – ведь мы же жили в одном с ним городе и прекрасно понимали, что живем в эпоху его гения… Мы собирались в знаменитом кафе «Сайгон» и спорили до хрипоты о поэзии… Наверняка все это отслеживалось КГБ, но мы были той самой средней прослойкой, до которой у них просто руки не доходили. И напрасно не доходили, потому что именно мы были самыми большими противниками и ненавистниками этого строя… Уже в постсоветские времена Лев Абрамович Додин поставил гениальный спектакль «Жизнь и судьба» Гроссмана, который стал страшным приговором советскому режиму. И не только он, но и все театральные работы представителей моего поколения «шестидесятников» – Камы Гинкаса, Геты Яновской, Фельштинского, это яростное сопротивление фашизму и тоталитаризму.

Но тогда, в юности, даже самые смелые из нас считали, что СССР – это незыблемо, навечно, и этот труп будет гнить, а мы станем свидетелями этого кошмарного разложения. Я вообще считаю, что развал произошел чисто случайно. Как-то все совпало в тот период, что бывает чрезвычайно редко в истории – прогнившая экономическая система, полное неверие народа, и самое главное, отвратительное скопление всех этих полуживых стариков. Все эти условия и позволили совершить быстрый переворот. Возможно, и мое поколение, которое не воевало и не проходило сталинские лагеря, сыграло свою роль в развале тоталитаризма… Но тогда в 60-е мы думали, что обречены жить в этой системе… Нас приучили к тому, что это навсегда… Ведь миллионы людей как-то же научились жить по принципу мамаши Кураж! И этот принцип вечен! По сегодняшний день я это вижу и наблюдаю на очень многих моих дорогих и близких людях… Тот, кто работает в этой системе, даже зная, что она ужасная и коррумпированная, должен нормально исполнять свою работу, иначе ему быстро найдут замену. Люди прекрасно понимали, что они лишь крошечные винтики огромной машины и вроде бы не отвечают за все гадости, которые происходят. Но он же ее винтик!!! И этот винтик прекрасно понимает – если он не будет вертеться вместе с этой машиной, он выпадет из нее и машина остановится, и человек окажется на обочине жизни. Поэтому он должен не просто хорошо работать, но и славить эту машину, чтобы она не развалилась и не погребла его под своими обломками… Я знаю много людей, которые очень трезво смотрели на советскую жизнь, но это не мешало им в нужный момент восклицать «Да здравствует! Да здравствует!» Эффект мамаши Кураж был гениально определен Брехтом. И не только им… Эта мысль прослеживается и в «Макбете» Шекспира – один раз согласившись с принципом, что во имя власти и богатства можно сделать все, дальше начинаешь крутиться в этой системе и работать на эту систему! В результате превращаешься в то, во что превратился славный, благородный, смелый, умнейший Макбет – в обыкновенного убийцу. Если нельзя говорить правду, значит, надо говорить ложь! Ту, которая приятна, будучи при этом очень порядочным человеком. Когда кто-то спросит: «Зачем ты это делаешь?», вы дадите очень четкий ответ: «У меня не было другого выхода, мне надо кормить себя и свою семью»… Это вечный закон нашей жизни – мы приспосабливаемся. Как говорил Достоевский: «Ко всему-то подлец-человек привыкает»… Ко всему… Так происходило и с нами, жившими в СССР.

Конечно же, из этой системы можно было вырваться и уехать на Запад… Тогда многие об этом думали… В то время мы очень идеализировали Запад, зная, что для нас это закрытая земля. Хотя, в годы моей молодости с трудом, но уже можно было выезжать в Израиль, например. И многие, добираясь до Вены или Рима, потому что в советские времена у нас не было израильского посольства, меняли направление и отправлялись в США, Германию или Англию.

Для меня это было немыслимо! Уезжая навсегда, я бы не просто поменяла родину, я была бы вынуждена поменять язык, традиции, культуру, профессию, ощущение материальной обеспеченности. Мне надо было бы все отрезать и заново родиться. У меня уехали все родственники, но они меняли не так уж много – кто-то уезжал ради детей, дети уезжали, не имея еще сильной привязанности к этой земле, и им было очень легко отрезать эти невидимые нити. Для меня же это было очень сложно, хотя моя любимая, родная тетя Фаня была замужем за миллионером, и они могли стать моими гарантами. Но для меня это было немыслимо! Я не понимала, что это значит – гарант? То есть, а кто мне, грубо говоря, будет выделять зарплату? Не за миской же бесплатного супа я поеду! Не говоря уже о том, что работать на чужбине мне было бы практически невозможно из-за языкового барьера, ведь для меня язык – мое второе «я». Кроме того, жизнь режиссера не укладывается в календарные рамки, мы живем от постановки до постановки. В то время я как раз делала спектакль «Преступление и наказание» по Достоевскому и проживала всю бездну его философии. Он настолько перевернул мой мир, мои воззрения, отношение к людям, что мне даже в голову не приходили мысли об отъезде. Я их гнала! А потом я ставила «Хозяйку гостиницы» Гольдони и жила во Флоренции XVIII века, в этой дивной атмосфере комедии Dell’Arte, наслаждалась изысканными контурами площади Уффици и водами реки Арно… Пару лет назад я побывала в Венеции и Флоренции, и мне они показались бледнее того, что я себе представляла в советское время. Ах, это всего лишь серое здание?! А у меня оно было прочерчено великолепным деревянным контуром, и мы с художником придумали потрясающую вязь из скрученной марли, которая выглядела, как настоящие кружева… Это было волшебное оформление… Я завидую писателям, которые могут писать, где угодно. Для этого им нужен лишь стол и бумага. Нам же, режиссерам, нужны сцена и огромный театральный персонал…

Зажженный огонь 60-х годов долгое время горел в наших сердцах… Я видела все, что происходило в стране, но театр – это такое счастливое место на земле, где мы можем отгородиться от большого мира и создавать свои миры, жить своей жизнью и осуществлять свои идеалы жизни. Именно в театре я жила настоящей жизнью, а все остальное оставалось за его стенами, в другом пространстве, сером и враждебном… И даже быт, со всеми его трудностями и несуразностями, никогда не был для меня несущей колонной, которая держит здание. Все что-то доставали, и я доставала… Пользовалась талонами, стояла в очередях… Что же касается одежды, она никогда не была для меня фетишем. Возможно потому, что я всегда была великолепно одета. Моя тетя Фаня, мама Лютика, знаменитого академика Лютфизаде, постоянно присылала нам посылки из Америки с самой лучшей и самой модной одеждой. В какой-то степени это даже сыграло отрицательную роль в моей жизни – я знала, что тетя Фаня пришлет очередную посылку, и все будут мною восхищаться, потому что это было действительно гениально, а в нищей стране это вообще выглядело царственно…

Когда в стране приоткрылись тайны 37-го года, это навсегда стало для меня незаживающей раной. Это была невероятно сильная прививка против тоталитарного режима, против фашизма, против любого духовного насилия над личностью, лишенной права голоса и элементарной свободы совести. Я могу быть категорически с кем-то не согласна, но должна относиться к нему уважительно… Кстати, этот принцип до сих пор практически отсутствует в нашей жизни. Очень мало людей, которые могут тебя выслушать. Все, как громкоговорители, говорят в одну сторону и абсолютно не желают слушать своего собеседника. А без обратной связи, без диалога существовать невозможно… Та жизнь, то будущее страны, которого мы, «шестидесятники», так жаждали, оказалась далека от наших мечтаний и стремлений… Она не стала воплощением идеалов демократии, либерализма и социального равенства. Мне этого уже не суждено будет увидеть, но думаю, поколение моих студентов будет жить в более счастливые времена…

Безусловно, мы пересекались и общались с теми, кто искренне поддерживал тоталитаризм. Но это так наивно полагать, что кровавое время для кого-то может быть сладким. В первую очередь оно было губительным для них же самих, когда они попадали в мясорубку, созданную их же руками. Ведь эти законы стары, как мир – если ты на кого-то написал донос или анонимку, то глупо предполагать, что и тебя не постигнет та же участь. Глупо полагать, что твоему месту никто не завидует. Завидуют, и еще как! И пишут доносы, и тебя так же кладут в эту мясорубку и перемалывают. Такова система… Даже театральная жизнь советской страны была разделена на несколько театральных лагерей, во главе которых стояли критики самых разных принципов и направлений. Был, например, такой критик Любомудров, который обожал Анатолия Сафронова с его «Стряпухой» и прославлением советского строя. Была чудная, умная критикесса Нина Александровна Велихова, обожавшая революцию и охлопковский революционный театр и ненавидевшая Эфроса, которого она буквально уничтожала в своих статьях. Однако думаю, в конце концов, даже она все поняла на очень простом примере. Ее единственный сын, очень талантливый парень, которого она безумно любила, женился на темнокожей кубинке. Но жить они уехали не на социалистическую Кубу, а на Гавайи, которые являются территорией США, и потом остались в Америке. Не отказалась же эта ярая поклонница революции от своего единственного сына во имя убеждений?! Он мог остаться в СССР, с идеалами охлопковского революционного театра своей мамы, но предпочел уехать из страны и стать свободным от всякой идеологии. Видимо, даже она претерпела разочарование в своих идеалах… Мне кажется с этим столкнулись все, кто своим тягостным молчанием поддерживали советский режим. Самые явные фашисты, самые ярые адепты тоталитаризма, в конце концов, сшибаются лбом о свою собственную теорию расовой, социальной, человеческой ненависти и попадают под колеса этой кровавой машины. Помочь всем нам может только покаяние… Был такой мудрец, Филон Александрийский, живший на стыке старой и новой эры. Однажды он сказал изумительные в своей пронзительности слова: «Не возложив грехи на алтарь сердца своего, незачем ходить в церковь». То есть, зачем я буду просить прощения у бога, если я сама себе не призналась в своих грехах? Не возложила свои грехи на алтарь сердца моего? Ведь это же самое важное – алтарь сердца моего! Я должна признаться себе, что греховна, что была неправа, что многое не отдала, потому что бог дал мне эти возможности, а я ими не поделилась. Потому что наше главное предназначение на земле – отдавать тот божественный свет, который бесконечно на нас льется. Если я не буду отдавать эту бесценную благодать другим людям, если не пролью этот свет, как воду на засохшую землю, не дам животному, которое хочет пить, а буду пытаться удержать ее в своем сосуде, он просто лопнет. Значит, мое предназначение вовремя отдать то, что мне было дано богом. Причем, отдавать не только деньги или иные материальные блага… Раздать любовь… Выслушать одинокого человека, пожалеть его и никогда не осуждать. Я могу иметь свое отношение к тому, что происходит, и могу это высказать, но только с одной целью – помочь человеку выбраться из той ямы, куда он попал. Вот что я думаю о покаянии…

Но мы, воспитанные в безбожной стране, глубоко неверующие люди. То, что сейчас все посещают храмы, ни о чем не говорит. Есть такое изречение – бойся человека, который не верит в другую жизнь. Бойся того, кто считает, что после смерти от него останется только прах, а душа – это чушь! Как говорил тот же Достоевский – «избенка с четырьмя стенами, и паутина по углам. И больше ничего»… Люди, выросшие в безбожной стране, даже после ее распада, до сих пор думают, что душа умирает вместе с телом, и дальше ничего не происходит. Так они и живут… Лишь бы все захватить – должность, деньги, награды, чужие судьбы, квадратные метры. Общество потребления, общество захвата. Себе, себе, себе! Они даже не знают, что величайшего полководца Александра Македонского хоронили с открытыми ладонями, чтобы все видели – он уходит на тот свет с пустыми руками. Он, завоевавший полмира, взять с собой не может ничего… Кроме одного великого богатства – своей души. А ведь в этом-то и состоит вера, что душа бессмертна и живет вечно… Если верить в это, то конечно задумаешься о том, стоит ли дорожить властью, собственностью, богатством. Наш век слишком короток, чтобы его на это тратить. И уж тем более, это не стоит того, чтобы преступать божьи законы…

Думали ли «шестидесятники» о боге? Нет, не думали… В нас это не было воспитано, но ценности, которые мы исповедовали, подводили нас к тому, что в мире все-таки должно существовать какое-то высшее разумное начало. Его можно называть по-разному – Богом, Творцом, Создателем, Вселенским разумом. Ну не может наша жизнь быть так бессмысленна… Жить с ощущением того, что ты пришел в этот мир и бессмысленно прожил свою жизнь, ничего не оставив, равносильно самоубийству. Эта мысль нас подводила к тому, что есть какое-то Начало, тем более и наш идол – Анна Андреевна Ахматова, была глубоко верующим человеком. Мы жили и учились в ее городе, пропитанном ее поэзией, слезами и потерями… Мы были на ее отпевании в Никольском соборе… Вообще, все, что нас окружало безусловно подводило нас к тому, что есть какие-то незыблемые духовные ценности. Продиктовал ли их Творец Моисею на Синае в виде заповедей, которые потом воплотись в Евангелие, или же это выработало человечество для того, чтобы спасти себя от звериной сущности? Для меня это было неважно. Важно, что это определяло мою жизнь, мое направление в выборе репертуара, во взаимоотношениях с актерами, в создании атмосферы театра… У меня был один единственный положительный опыт в этом смысле – Камерный театр, потому что он был действительно моим театром, в котором все исповедовали одну религию, почти как в одной старинной притче… «Однажды какой-то человек спросил у Бога, что такое ад. Когда Бог его туда отвел, человек увидел невероятной красоты райские сады, столы, которые ломятся от яств, и множество злых людей. Оказалось, что у них не сгибаются руки, они могут взять ими все, что угодно, но съесть этого не могут. И от голода эта красота их только злит и дразнит. «Да, это действительно ад, – сказал человек, – я понял. Господи, покажи мне, что же такое рай?» И Бог отвел его в рай. «Господи, но здесь точно такие же люди, – воскликнул человек, – у них же тоже не сгибаются руки, а столы ломятся от тех же яств, та же красота вокруг, но они все ходят счастливые! В чем же дело?» И Господь ему говорит: «Все очень просто – у них не сгибаются руки, поэтому один берет яблоко и дает его другому»… Это и есть принцип райского существования – давать другому!

Меня часто спрашивают – какие чувства я испытываю к СССР, моей бывшей стране? Молодость, прекрасное время жизни… В это же время был «Архипелаг Гулаг» Солженицына, моя тетя прожила там от звонка до звонка… В то время погибли Мандельштам, Гумилев, была измучена и истерзана Ахматова, расстрелян ее сын… Была тирания, диктатура, узаконенная ложь, когда все мы должны были провозглашать фальшивые лозунги, понимая, что они не имеют ничего общего с истиной. Это нельзя забывать… И прощать нельзя …. Это было…

Джанет Селимова,

режиссер

Книги->Книга «СССР : плюсы и минусы»