Джанет Селимова

ГОРОД ОТКРЫТЫХ ДВЕРЕЙ

 

Мои воспоминания надо начинать с 1940 года. Хотя тогда я была младенцем, и, естественно, ничего не могу помнить, но какие-то вещи, какое-то послевкусие от тех 40-х годов навсегда осталось в моей памяти…

Я родилась в большой семье, состоявшей из моей бабушки, двух ее дочерей – Анны и Фани, их мужей и детей. Мы жили все вместе на улице Петра Монтина, 79, которая тогда называлась Азиатской, и нам принадлежал второй этаж. Квартира, купленная мужем моей тети, дядей Рагимом, состояла из четырех больших комнат, огромного стеклянного коридора, как это тогда было модно, балкона, кухни и всего прочего. Это была очень веселая и дружная семья, центром которой была моя бабушка, потому что она вела хозяйство, невероятно вкусно готовила и была чрезвычайно мудрой женщиной. Дядя Рагим всегда говорил, что он женился не на Фане, а на ее маме. Но эту тихую семейную идиллию бабушке омрачало большое горе – смерть ее единственного сына. Она часто выходила на балкон, садилась и с невыразимой тоской смотрела в сторону кладбища. Ее дочери пытались хоть как-то отвлечь бабушку от печальных мыслей: «Мама, ну что же ты так страдаешь? Ведь мы так хорошо живем! У тебя ведь ничего не болит? Правда?» Фразу, которой отвечала моя бабушка, я часто повторяю моим актерам: «Где мне найти такую физическую боль, чтобы она могла заглушить боль моего сердца, моей души?» Через всю жизнь бабушка пронесла эту боль и чувство своей вины за столь ранний уход сына… Дело в том, что бабушка жила в Одессе. Когда умер ее муж, она осталась одна, с детьми на руках, прокормить которых она просто не могла. Поэтому своего старшего сына она отправила к брату в Баку. Ну, а брат… Он дал ему работу, но почти за ним не присматривал. А молодой парень вел веселый образ жизни, питался, как попало, и схватил туберкулез, который так и не смогли вылечить…

Еще до моего рождения дядя Рагим, взяв свою жену, нашу бабушку и сына Лютфи (ныне всемирно известный ученый Лотфи Заде, профессор Калифорнийского университета), уехал в Тегеран. Он хотел забрать с собой и моего папу, но тот, проявив крайнюю недальновидность, отказался: «Ты что? Я учусь в АЗИ, меня хотят послать в Москву, какой может быть Иран?!» Дядя Рагим уехал из Баку не по своей воле. Это был 1937 год, и Мирджафар Багиров сказал – те, кто не имеет азербайджанского гражданства, или должны его принять в течение двадцати четырех часов, или они будут выдворены из страны. Так как дядя Рагим был родом из Ардебиля, он решил уехать к своим родным… Так, большая семья стала маленькой, и я росла в атмосфере постоянных обрывочных воспоминаний – «…на этом месте раньше стоял телефон, а после отъезда дядя Рагима его сняли…» У нас дома остался старый сервиз, и я все время порывалась его выбросить. «Не трогай, – просила мама, это бабушкин…» Даже старый, давно лишившийся эмалировки дуршлаг, который, кстати, до сих пор у меня храниться, остался в нашем доме, как напоминание о прежнем времени…

Во время войны в Баку была по-военному тяжелая ситуация, и эта беда каким-то странным образом сблизила людей… Не было богатых, не было умирающих с голода, не было одиноких и заброшенных, потому что в нашем доме, как, впрочем, и во всем остальном Баку, все жили очень дружной, теплой, доброй и большой семьей. Сейчас, попадая на улицу своего детства, я обхожу ее стороной, потому что меня охватывают воспоминания и такой силы чувства, что боюсь их не выдержать…

Этажом ниже находилась сакральная для меня квартира. Вначале там жил Джафар Джаббарлы со своей женой, Марзией Давудовой. Потом они разошлись, и Марзия осталась одна… Но ненадолго… Вскоре она вышла замуж за известного азербайджанского актера Ульви Раджаба. Через несколько лет его арестовали, а Марзия вновь вышла замуж за Аббас-Мирзу Шарифзаде и переехала в Монолит. А в эту квартиру вселили актера Аздрамы Аждара Султанова с семьей. Мы с ними дружили, и время от времени он давал нам пригласительные в театр. Правда, в театр я ходила не с родителями, потому что они очень много работали – тогда все должны были много работать… В нашем доме жила Айша ханум, моя «вторая мама». Чудная, добрая женщина. У нее был муж, юрист, очень образованный человек, окончивший Петербургский университет. Я его практически никогда не видела и никогда не слышала его голоса. Когда я к ним приходила, он сидел, держа в руках раскрытую газету, и читал ее от начала до конца. Разговаривал он мало и очень тихо – «Айша, бясти да» – это предназначалось жене, «Сакит ол» – а это сыну. Айша ханум рассказывала мне, как они бежали из Шемахи, о суннитах и шиитах, она знала все мои тайны и дела, потому что я часто заходила к ним, чтобы позвонить…

Наверху жил Кямал, профессиональный вор, который время от времени выходил из тюрьмы. И когда это происходило, он начинал маяться. Он становился возле парадной, подпирал стенку ногой, и тоскливо смотрел по сторонам, видимо, скучая по той жизни в тюрьме, в которой он провел почти всю свою жизнь. А в этой, свободной, ему было совсем неинтересно. Так продолжалось до следующей его «посадки»… Но зато мама говорила, что нас, благодаря Кямалу, никогда не обворуют…

Наверху же жила семья Шведских – Тамара Семеновна и Исай Давидович. У Тамары Семеновны было очень странная привычка – она часто меня останавливала и долго расспрашивала о тете Фане, пишет ли она, получаем ли мы от них сведения? Так как мои родители никогда не рассказывали мне о наших заграничных родственниках, кроме того, что время от времени у нас на столе появлялись финики, кишмиш, яичный порошок, который присылала тетя Фаня, чтобы мы не голодали, я ничего не могла ей сказать. Когда об этих постоянных расспросах узнал мой папа, то назвал ее сексоткой: «Почему, когда она встречает меня или маму, ничего не спрашивает, а пристает к ребенку? Да потому, что ребенок все расскажет, а она доложит куда надо». Так я впервые услышала это слово – «сексотка», то есть стукачка. Причем, говоря это, я видела, как папа боится произносить это слово – мало ли, вдруг я его где-то ляпну или скажу ей в лицо…

Внизу дома находился глубочайший, ступенек двадцать вниз, подвал, довольно густо заселенный. Там жила семья с такой знаковой фамилией Маршак. Две сестры Аня и Соня, и Сонин сын Юра. Их крошечное зарешеченное окошко (эта решетка до сих пор сохранилась!) было вровень с землей. Когда я возвращалась из школы, то видела, как Юра, сидя на таком же крошечном подоконнике, что-то писал или рисовал. Я потом поняла, кто были эти люди… Они были беженцами, евреями, которые бежали от немцев. Мы дружили с Юрой, но не очень близко, потому что он относился к нам как-то презрительно, свысока… Спустя долгие годы, я часто встречала его в городе – он стал крупнейшим адвокатом, а потом уехал в Израиль. Вот такой странный был у нас дом…

Во двор, где играли соседские ребята, меня почти никогда не пускали, и можно сказать, что все мое детство прошло на балконе. Боже, как же я им завидовала! А не пускали меня потому, что я была оглушительно рыжей девочкой, и дети меня постоянно дразнили: «Рыжий пес попал под колес. Первая станция, гудит паровоз». У нас на этаже жила моя подружка, с которой я играла в театр. Тогда же не было телевидения, даже радио не было, и мы себя веселили, разыгрывая бесконечные представления. Как всякое детство, вспоминаю его как очень счастливое и очень берущее за сердце. Сейчас понимаю, что радоваться тогда было нечему. Была голодная жизнь, хотя дети этого голода не ощущали, потому что родители делали все, чтобы мы были сыты. Была нищая жизнь, мы одевались очень бедно, хотя моя тетя присылала для меня красивые детские наряды. Так что же там было такого счастливого, чего сейчас уже нет? Были открытые двери, и это имело большое значение. Кажется – ну что такое открытая дверь? Открытая дверь – это какая-то открытая створка твоей души, это приятие чужого горя и радости. Мы были не изолированы! Мы не знали слова «пластмасса» – мы не общались с пластмассовым ящиком телевизора, с пластмассовым ящиком компьютера, с пластмассовым телефоном, потому что это была редчайшая в то время вещь. Общение было живым! И это дорогого стоит… Все мои запасы знаний о людях, об их быте и жизни, оттуда, из моего детства открытых дверей… Я помню, как мама актера Аждара Султанова выходила на небольшую лестницу с площадочкой, садилась, ставила перед собой огромный таз и медленно и подробно чистила зелень, медленно и подробно перебирала рис, и во время этого неспешного действа что-то тихонько рассказывала своему внуку… И я, стоя неподалеку, как завороженная следила за движением ее старых, морщинистых пальцев, а ее тихий голос, чем-то напоминавший шелест листьев, блаженно убаюкивал и уносил меня куда-то очень далеко… Это была спокойная, мирная, несмотря на то, что только что отгремела война, жизнь. Были люди, которые возвращались с войны, и я даже помню, как в соседний двор вернулся безногий солдат, как его встречали и плакали…

А через много лет у меня произошла одна странная встреча… У меня был брат, который умер в 1945 году от перитонита. Это событие наложило на маму, как и в свое время на бабушку, вековую печаль. Судьба повторилась… Наш сосед профессор Гусман, живший через улицу, которого мама почему-то позвала в последний момент, сказал: «Положите его на стол, но уже поздно. У него перитонит». Так и вышло – он умер на прямо столе… (Я была знакома с Юликом с детства, а его брат, Миша, был тогда для меня совсем еще маленьким). А потом, спустя много лет, когда я уже училась в университете, вдруг раздался звонок, и на пороге появился мужчина лет тридцати: «Здравствуйте, а Мусабек здесь живет?» Я даже не сразу поняла, о ком идет речь, потому что дома мы называли брата Митей. Он сильно расстроился, когда я ему сказала, что Мусабек умер: «Вы знаете, мы жили рядом, и он был мой самый дорогой друг. Но когда началась война, нас, как немцев, выселили в Казахстан. По дороге умерли бабушка и старший брат, а потом и мама моя умерла, потому что нас поселили в поле и дали какие-то землянки. Меня спасло то, что я попал в детский дом. Сейчас я живу в Алма-Ате. Нормально живу, женился, дети. Меня послали в командировку в Баку, и первое о чем я подумал, что обязательно увижу Митю»…

1028

Я училась в привилегированной по тем временам легендарной 134-ой школе. Свой огромный класс, от которого сейчас в Баку остались я и Тамила Ашумова, вспоминаю по сей день. Все разъехались… До седьмого класса у нас учились только девочки, а потом нас объединили с мальчишками из 6-ой школы. Но это мало на чем отразилось. Тогда мы все были пуритане, воспитанные в очень строгом духе, настолько строгом, что нас даже не надо было воспитывать! Моей маме никогда в жизни не надо было мне говорить, что, предположим, неприлично девочке гулять с мальчиком, или возвращаться домой поздно вечером. В жизни такой проблемы не было! Сейчас, когда я иногда попадаю в школу, меня поражает насколько акселерировало поколение. Современные девочки – это уже маленькие дамочки, оформившиеся, у некоторых даже губы накрашены, а мальчики почти мужчины, с усиками. У нас такого не было… Мы были детьми, и еще очень долго ими оставались. Не знаю, хорошо это или плохо, но, во всяком случае, в моем поколении искалеченных и поломанных судеб по причине раннего начала взрослой жизни было крайне мало… У Мирджафара Багирова был такой сотрудник – Атакишиев, какой-то крупный начальник. Его сын учился в 6-ой школе. Так вот, это было событием на всю школу, что этот мальчик приходил к нам и, стоя под дверью, ждал какую-то девочку. Не встречался с ней, а просто ждал! Как тогда говорили – он за ней бегает. У меня и друзья, и подружки были очень строгих правил. Но зато был другой крен. Тогда было мало фильмов, и мы постоянно влюблялись в актеров, театр был большой роскошью, праздником, и мы обожали Русскую драму. Мы очень много читали, обсуждали книги и любили поэзию. Есенин был запрещен, но мы все равно читали и его, и Блока, не говоря уже о Пушкине, Маяковском, Некрасове. Мы и сами писали стихи, и у нас даже был литературный кружок, в который ходил Мансур Векилов. Помню, как сейчас, его первый перевод газелей Физули, который он сделал в девятом классе: «От мук любви я изнемог, я вздохом свет свечи зажег…» У моего поколения была очень интересная и интенсивная духовная жизнь. Репертуар Русской драмы тех времен я помню наизусть, потому что это был чудесный театр гениальных актеров. Я до сих пор считаю, что один из лучших актеров мира Борис Чинкин, актер Русской драмы. Его «Женитьбу Белугина», которую я сама потом ставила, я видела в двенадцать лет и не забуду никогда. Это было сильнейшее впечатление! Тогда вообще же был чудный обычай – перед каникулами в школу приходили билетеры и продавали билеты на вечерние спектакли, которые шли днем, дешевле. Таким образом, я посмотрела «Лес» Островского, «Горе от ума» Грибоедова, «Женитьбу Белугина», «Зарю над Каспием» Имрана Касумова, в опере прослушала «Шах Исмаил». «Кармен» давали днем для детей! Я до сих пор это помню! Я помню гениальный выход Векиловой, когда ее внесли перегнувшейся в мостике в роскошном черном платье… Буниатзаде, Рубаба Мурадова, Борис Борисович Цекиновский, Таня Бадирова тогда была молодая, и потрясающе сыграла в «Корневильских колоколах».

Театр погубил мою жизнь… Если бы не театр, может, я бы выбрала себе другую профессию… Но ни о чем другом я уже не могла думать… А главное, была, как это ни странно, умная образовательная политика государства. Нас делали людьми! В ужасной тоталитарно-авторитарной системе, под жутким идеологическим прессингом, государство нас делало людьми! То есть, в свободное время, когда наши мамы и папы были заняты работой, и не могли водить нас по театрам, была организована система коллективных посещений. Нам продавали недорогие билеты, нас вели в театр, и мы смотрели спектакли. Я, маленькая девочка, знала, что такое «Горе от ума», «Шах Исмаил», «Мазепа», я знала, что такое ТЮЗ. Мы обожали потрясающего актера Розовского, в которого были влюблены все девочки, Наташу Кильхис… И все это театр моего детства! Почему я говорю об этом с такой ностальгией? Потому что сейчас на каникулах детям навязывают пригласительные, и все поголовно идут на елки. Везде эти елки! «Шахта баба, шахта джан, харда сан? Бу вахта гяль!» И ребенок не знает ни драматургии, ни литературы, ни театрального искусства… Все охвачены этими стадными шоу. Именно стадными, потому что у каждого из нас был свой, персональный билет, я сидела в отдельном кресле и смотрела спектакль! Да, я была маленькая, но я была личностью, которой уделялось место и время. Сейчас этого нет… Сейчас детям показывают какую-то чушь примитивную, и это страшно калечит будущее поколение, их души, их мозги! Хоть кто-нибудь в каком-нибудь театре видел, чтобы сегодня давали дневные спектакли? Поэтому дети не любят театр, не знаю его, не знают литературу, а потом вырастают и не хотят туда ходить. Мы выросли иначе… По сей день впечатления от театра живут в моей душе. Все-таки, это было послевоенное время, и в этом тяжелом времени посещение театра были отдушиной, счастливейшим моментом… Конечно, были и елки, но у них было свое место – клубы, с Дедом морозом и подарками. Театры никогда этим не занимались!

Баку прошлых лет для меня особенное время… Сегодня я хожу по этому чудному, гениальному бульвару и так скучаю по старому, потому что я еще помню, как там, где сейчас спуск к бульвару, папа сажал меня барьер, и об него бились волны… Я помню 9 мая, День победы, громогласный салют, бесконечное множество людей на проспекте Сталина… И папа, на плечах которого я гордо восседала, старался отойти подальше от окон, потому что боялся, как бы от залпов на меня не посыпались стекла…

Как ни странно, я хорошо помню день похорон Узеира Гаджибекова. Наш класс находился на третьем этаже, и окна выходили на Коммунистическую улицу. Мы стояли на окнах, а наша первая учительница, Лидия Александровна Грузинская, бережно нас придерживала. А внизу вся улица была запружена людьми… Огромная, темная от траурных одежд толпа людей, идущих за гробом вверх…

Время оттепели в Баку было потрясающим. На его улицы выплеснулось огромное количество талантливой, яркой молодежи. Стиляги, джазмены, живая легенда музыкального Баку Вова Владимиров. Он встречался с Фаней, девушкой необыкновенной красоты, на которой потом женился. Скажу честно – это все шло немного мимо меня. Меня это мало интересовало. Меня мало интересовали тряпки, потому что к тому времени тетя Фаня и дядя Рагим уехали в Америку, и посылали нам оттуда самые лучшие вещи, которые я носила, и при этом они меня мало волновали. Я думала, что буду великим поэтом. Много писала, много читала, пока, наконец, не поняла, что в этом плане я бездарный человек, а вот театр действительно очень люблю. Но увлечение поэзией дало мне огромную образовательную ценность. Я великолепно знала поэзию и могла часами читать наизусть Блока, Есенина, Лермонтова. Хотя параллельно шла эта жизнь с Вовой Владимировым, Торговой, джазом… Гениальный джаз был в кинотеатре «Вэтэн». Перед сеансом там играли потрясающий аккордеонист Миша Макаров, гитарист Даня Кагнер, ударник Лубенский. Как мы любили этот джаз! Как мы бегали в кино, чтобы его услышать, как мы им увлекались! А руководил ими Рауф Гаджиев. В то время самая хорошая музыка звучала в кинотеатрах – «Красный октябрь» («Азербайджан»), там был очень хороший оркестр, в котором пела Евгения Дэвис, а руководил им великолепный джазовый скрипач Кабаков; замечательный был оркестр в «Художественном» («Низами»), но самый лучший был, конечно же, в «Вэтэн». Это были немногие площадки, где можно было играть джаз. И играли гениально! Все поголовно влюблялись в эту музыку и в исполнителей, конечно же…

Мне кажется, Баку теряет свой облик того города, про который можно было раньше говорить «Рим – открытый город». Этого уже не будет… Сейчас по улицам ходят люди, которым Баку не дорог. Им эти улицы ничего не говорят, им наши дедушки и бабушки чужие, потому что у них, где-то там, есть свои, и похоронены они в других местах. Они едут туда, и там припадают к их могилам. А к нашим могилам они не припадут… Мне кажется, что Баку станет обыкновенным восточным мегаполисом, где разница между бедными и богатыми будет очень сильной. Мне трудно говорить о будущем, потому что душа моя, моя молодость и юность, все мои дорогие люди остались там, в прошлом, и мне вперед даже как-то не смотрится. Оно для меня пусто, это будущее, со всеми его мостами, домами, роскошными бульварами… Я скучаю по запаху олеандров на прежнем бульваре, которые срубили. Наверное, это правильно. Наверное, они не подходят к этому времени, но это была моя юность. Здесь мы бегали после уроков с друзьями, гуляли после лекций… Баку был для меня добрым и уютным городом, и я понимаю, что вся эта современная роскошь уже не моя…

 

Книги->Книга «Город моей молодости»