Зарифа Салахова

ЖИЗНЬ ЦВЕТА ВРЕМЕНИ

Останься прост, беседуя с царями,

Останься честен, говоря с толпой;

Будь прям и тверд с врагами и с друзьями,

Пусть все, в свой час, считаются с тобой;

Наполни смыслом каждое мгновенье,

Часов и дней неумолимый бег, –

Тогда весь мир ты примешь, как владенье,

Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

Редьярд Киплинг

1936-1938 годы… Мужчины и их семьи той поры во множестве были арестованы, расстреляны, сосланы и замучены в сталинских лагерях… Мне казалось, так будет всегда… И только натруженные непосильным трудом женские руки и разбитые горем сердца из последних сил удерживали своих прозрачных от голода детей над этой кровавой бездной… Я не могу без слез вспоминать это время и думать: «Как же мы выжили и остались при этом людьми?!»

До 1956 года ни один из папиных сослуживцев и друзей не постучал в нашу дверь и не спросил: «Живы ли дети Теймура?» Моего папу, Теймура Салахова, арестовали 29 сентября 1937 года. Мне было 5 лет и 8 месяцев, сестренке 2 месяца, а старшим братьям Сабиру, Маиру и Таиру – 11, 10 и 9 лет…

В то время мы жили на улице Касум-Измайлова угол ул. Физули (теперь Низами), на четвертом этаже дома, который раньше принадлежал иранскому таджиру – купцу. Один из его сыновей болел туберкулезом, и отец к своему угловому каменному трехэтажному дому достроил четвертый этаж, который состоял только из двух комнат площадью 36 кв.м. без всяких удобств, но зато с пятью окнами, три из которых выходили на крышу-террасу третьего этажа этого дома, огражденную каменным барьером. Вся эта надстройка была полна воздуха и солнца, которые были так необходимы больному сыну хозяина дома. В 20-е годы иранец покинул Баку, и его дом с шестнадцатью квартирами перешел на баланс города. Именно тогда мои родители вселились в эту квартиру.

В тот памятный субботний вечер перед окном на террасе был постелен длинный полосатый ковер, на который прилег папа с газетой в руках, рядом лежала пачка папирос «Беломор». Усадив меня рядом с собой, он позвал маму:

– Сона, иди сюда, послушай, что пишут в газетах.

Но в этот момент в дверь постучали.

– Подожди, Теймур, пойду открою, – ответила мама. Только она открыла дверь, как в комнату вошли два НКВДшника и наши соседи – армянин Григорян и Шахбаз Султанов.

– Салахов, собирайся, – сказали НКВДшники папе.

Пока он одевался, мама два раза ему напоминала: «Не забудь кепку»… Но папа так и ушел с непокрытой головой…

В начале 30-х годов папа возглавлял пограничную заставу в Дашкесане, и ему удалось покончить с бандформированиями, которые там орудовали после революции. За это его наградили именным оружием в деревянной кобуре. Через три дня после того, как папу забрали, мама отнесла это наградное оружие в НКВД. До ареста папа работал заместителем директора «Азплодоовощторга». За полгода до этого Мирджафар Багиров освободил его от должности первого секретаря Лачинского райкома партии и перевел в Баку в «Азплодоовощторг». А через 6 месяцев на бюро Бакинского горкома партии папу исключили из партии… Уже потом, в 90-е годы, в республиканском партархиве я подняла все заявления, которые папа писал М.Багирову и другим «товарищам», с их бюрократическими ответами. А ведь М.Багиров бывал в нашем доме, восторгался мамиными обедами, и особенно тем, как она готовила кутабы и дюшбару. А по воскресеньям, когда папа приезжал на нашу крохотную дачу в Загульбе, мы пешком шли в гости к Багировым. Его жена стелила в саду ковер, покрывала его скатертью, и мы усаживались пить чай. Возле этого места росли раскидистые кусты ежевики с острыми шипами, о которые я однажды порезала палец на ноге. Этот шрам сохранился у меня до сих пор… Самого М.Багирова я не помню, потому что мы всегда сидели отдельно, а вот мои братья часто купались в бухте и катались на лодке с его сыновьями.

Как потом мне рассказывали сотрудники Военного трибунала, которые пересматривали дело, все папины письма остались без ответа. И он однажды, подкараулив М. Багирова напротив Филармонии, где тот жил, пригрозил ему:

– Ты что, не знаешь, какой я фыргачы (большевик)? Если не вернешь мой партбилет, я тебя застрелю.

Этим заявлением папа подписал себе смертный приговор…

– Лучше бы ваш папа тогда застрелил бы Багирова, – сказал мне впоследствии полковник Чесноков. – Он все равно погиб, но зато столько людей тогда бы выжило…

В 1937 году маме было 36 лет… Раз в месяц она имела право относить папе передачу. И каждый раз надо было заполнять в двух экземплярах бланк с перечнем вложений в передачу, а потом ей возвращали копию с папиной подписью. В 38-ом году, 3-го июня она понесла очередную посылку. В этот раз на возвращенной копии папа почему-то написал имена братьев – Сабир, Маир, Таир. Видимо, он этим подавал нам какой-то сигнал, но мама так и не смогла понять его смысл. Придя домой, она, как всегда, уничтожила эту бумагу, потому что в то время держать дома такие документы было опасно. Только спустя много лет нам стало известно, 3 июня папа был расстрелян… А нас целых восемнадцать лет обманывали, заверяя, что он осужден на 10 лет без права переписки…

Нас, как семью врага народа, должны были выслать в Казахстан. Мы сидели на узлах, ожидая высылки. Однажды в полночь маму забрали в НКВД и через три часа привезли обратно. Оказалось, что мамин родной брат Ахмед Гаджиев, как только узнал о предстоящей нашей ссылке в Казахстан, отправил телеграммы Сталину, Калинину, Ворошилову и прочим на 500 рублей! Это был уникальный человек – агроном, растениевод, в 1947 году он первым в республике защитился по своей специальности и получил степень кандидата наук по растениеводству. То, что Нагорный парк засажен соснами, корни которых укрепляют почву и препятствуют оползням, – его заслуга… Той ночью в НКВД маму ознакомили с одним документом, который пришел из Москвы, но так как она была неграмотной, ей его зачитали. Документ заключала фраза: «Квартира и семья Теймура Салахова остаются в распоряжении Москвы». Чье это было распоряжение – Сталина, Калинина, Ворошилова – мы так и не узнали.

Так, в 36 лет наша мама, неграмотная женщина, осталась одна с пятью детьми без средств к существованию, без профессии. А жить как-то надо было. И мама устроилась гардеробщицей в издательство «Азернешр». Гардеробная находилась в подвале с цементным полом. Каждый день в 7 утра мама принимала у 500 работников верхнюю одежду, днем шила чехлы для стульев, в 17.00 она выдавала обратно принятые утром пальто, а после до полуночи стирала халаты. А мы, дети, до и после школы постоянно находились в этом подвале и там же делали уроки.

В этот период в «Азернешре» табельщицей работала тетя Шура, одинокая полная русская женщина, которая нас, детей, обожала. Она и сейчас стоит у меня перед глазами. В ее обязанности входило каждый день информировать директора издательства – сколько человек вышло на работу, сколько болеет и в отпуске. Эти списки были нужны для получения пирожков, которые ежедневно выдавали работникам издательства. И каждый день она завышала численность списка на 10 человек, чтобы передать нам эти лишние пирожки. Из половины этих пирожков мама варила нам суп, а остальные мы съедали. Фактически, тетя Шура ежедневно совершала преступление, за которое в годы войны ее запросто могли посадить и даже расстрелять…

А в цехе цинкографии работала тетя Мотя, муж которой был начальником этого цеха. Зная, как мы нуждаемся, она купила у мамы ковер и палас – самое ценное, что было у нас дома. Вся наша обстановка состояла из обеденного стола, двух кроватей, платяного шкафа и бамбуковой этажерки с книгами. Тетя Мотя сделала эту покупку не потому, что они были ей нужны, просто ей хотелось по-человечески как-то поддержать многодетную бедную женщину. Если бы в издательстве кто-нибудь узнал, что тетя Мотя помогает семье врага народа, последствия были бы непредсказуемыми.

В то время в школу брали с восьми лет. В 1940 году я пошла в первый класс 189-й школы, которую построили на месте взорванного огромного православного собора, располагавшегося за теперешним базаром Пассаж, между бывшими улицами Полухина и Касум-Измайлова. А еще раньше я ходила в детский садик, размещенный в нижней части этого собора. Каждый день нас выводили на прогулку на территорию собора. Как-то раз у одной из стен собора я увидела две могилы, в которых, видимо, были похоронены священнослужители. Однажды ворота собора со стороны ул. Полухина оказались открытыми, и когда нас впустили вовнутрь, кто-то из детей встал прямо под куполом и крикнул. Эхо раздавалось минут пятнадцать.

Примерно через неделю после начала учебного года нам сделали пробу Пирке, и у меня она оказалась положительной. Поэтому меня тут же направили в санаторий в селение Бузовны, и весь первый класс я проучилась там. Помню, как каждый день на завтрак и ужин нам давали внушительную порцию сливочного масла и строго следили, чтобы мы это масло съедали до конца. Мама могла навещать меня только раз в месяц. Через год я была полностью здорова и вновь вернулась в 189-ю школу.

Моей первой учительницей была Варвара Дмитриевна, которая в свое время преподавала и моему младшему брату Таиру. Она была очень похожа на Надежду Крупскую – невысокого роста, кругленькая, носила очки с толстыми стеклами. В годы войны она записала нас как детей фронтовика, чтобы нам давали дополнительный завтрак. Если бы кто-нибудь узнал об этом, наказание за такое потворство семье врага народа было жестким. Единственное, что я могла для нее сделать – это дарить ей цветы. В то время мамин родной брат, дядя Ахмед, заведовал теплицами в Губернаторском саду, иногда он давал мне горшочек с цветами, и я относила его в подарок Варваре Дмитриевне.

В начальных классах со мной училась Галя Полякова. Она жила в маленькой квартирке одноэтажной постройки на ул. Полухина, угол Щорса со своим дедушкой, который был замдиректора «Интуриста» (того самого старого «Интуриста», которого теперь уже нет). После школы Галина вела меня к себе домой, где под видом совместных занятий обязательно кормила меня обедом. Это продолжалось до конца третьего класса, а когда мы перешли в четвертый, ее уже в нашем классе не было. То ли ее дедушку арестовали, то ли они уехали… Сейчас в этом доме находится какой-то магазинчик, и когда я проезжаю мимо него у меня перед глазами стоит эта дорогая моему сердцу одноклассница Галочка Полякова.

Война в самом разгаре… Нас перевели в школу № 132, напротив Баксовета, потому что в 189-й организовали военный госпиталь. До сих пор помню, как раненные солдаты в нижнем белье протягивали руки сквозь ограду и предлагали кусочки американского сахара в обмен на папиросы… Третий класс я окончила в 132-й школе, потом нас с мальчиками разделили, а заодно и азербайджанский с русским секторами. Половина 132-й школы осталась за азербайджанским сектором, а другую половину заняла 134-я школа, в которой я окончила четвертый класс.

В то суровое военное время мы, учащиеся второй смены, с 8 утра до 12 дня дежурили в Губернаторском саду. Перед каждым дежурством нас инструктировали – если пролетит самолет и сбросит листовки, их необходимо собрать и принести в школу. Но за весь учебный год так ничего и не произошло… Позже я прочитала биографию академика Зарифы Азизовны Алиевой, где несколько глав были посвящены ее отцу, Азизу Алиеву.

Азиз Алиев в самые суровые годы войны, когда фашистская Германия стремилась захватить нефтяные месторождения Грозного и Баку, возглавил Дагестанский обком партии. Немецкая дивизия «Эдельвейс» продвигалась через Кавказский хребет к Грозному, но благодаря умелому руководству Азиза Алиева, подвигу наших советских солдат, фашистский корпус был остановлен, а его остатки позорно ретировались. Память Азиза Алиева, выдающегося общественного деятеля, по сегодняшний день глубоко чтят как в Азербайджане, так и в Дагестане.

В разгар военного времени у мамы на работе начались неприятности. В один прекрасный день ее вызвал замдиректора издательства Ахундов и потребовал, чтобы она каждый день приносила ему по десять пирожков. Он обратился к маме потому, что она получала их на базе и сдавала в столовую. Мама отказалась, сославшись на то, что она получает пирожки строго по списку работников. Тогда Ахундов в отместку включил ее в список мобилизованных на военный завод «Бакрабочий», который находился в поселке Разина. В 5 утра она уходила на работу в литейный цех завода и в полночь возвращалась домой. Мы почти ее не видели. Через полгода такой адской жизни мама заработала грыжу и, едва придя в себя после операции, устроилась на новую работу. На углу улиц Островского и Базарной (бывшая Гуси Гаджиева, а теперь проспект Азербайджана), на месте здания, где сейчас располагается «Тюрк хава йоллары», находилось детское ателье, которым заведовала Года Соломоновна Аксель. Когда она узнала, что у мамы пятеро детей и живет она на квартал выше ателье, Года Соломоновна разрешила ей работать дома. А раз в месяц, несмотря на все строгости военного времени, она не оформляла один заказ, чтобы этими деньгами материально поддержать нашу семью. В этом же ателье работала Мария Львовна, которая научила маму шить брюки. За месяц мама шила три пары брюк по 30 рублей каждая. Жить нам стало намного легче. Мама проработала у Годы Соломоновны очень долго. Когда мой брат Таир стал известным художником, она, а ей было уже за 90 лет, как-то позвонила маме и сказала: «Соня, когда я вижу Таира по телевизору, то всегда вспоминаю, с каким же трудом ты их вырастила»…

В годы войны у мамы появилась новая клиентка, тетя Шура, интеллигентная русская женщина. Если мне не изменяет память, она работала бухгалтером в хлебобулочной пекарне, а к нам приходила, потому что мама ее обшивала. Она угощала нас булками, которые выносила, спрятав их на груди.

В пятом классе меня перевели в школу № 150 по месту жительства, где директором была некая Дрынкина, заодно преподававшая французский язык. А математику нам преподавал армянин. Однажды на уроке я повернулась к своей однокласснице что-то спросить, а он подошел ко мне и больно ударил по лицу. Я была не из тех, кого можно было просто так обидеть, и тут же отправилась к директрисе, но она никак не отреагировала на мою жалобу. Тогда после уроков я пошла прямо в Министерство просвещения, которое в то время располагалось в здании, где позже обосновался Бакинский горком партии. Там меня, пятиклассницу, выслушали, и этот факт получил огласку! Естественно, Дрынкина мне этого не простила. Видимо, по ее наущению учительница географии посоветовала мне после окончания седьмого класса поступить в техникум. Прислушавшись к совету, я сдала документы в машиностроительный техникум, который располагался тогда около теперешнего Гагаринского моста, и была зачислена. Но мне там не понравилось – одни мальчишки! Так что пришлось вернуться в школу. Тогда географичка дала мне еще один совет: «Ну, не понравилось тебе там, поступай в педучилище им. Сабира, тем более там работает Дмитрий Семенович Мухин». Так я и сделала – в середине сентября 1947 года стала студенткой педучилища им. Сабира. В моей группе было лишь несколько бакинок, все остальные девушки приехали из Ставрополя и Краснодара, и я впервые в жизни услышала их южный говор – чаво, енто, куды… Общежитие училища, где проживали иногородние, находилось на ул. Джафара Джабарлы.

Еще до поступления в педучилище, в пятом классе 150-й школы учитель по физкультуре записал меня в секцию легкой атлетики стадиона «Динамо» в группу заслуженного мастера спорта Афгана Сафарова. Я неплохо бегала и подавала какие-то надежды. Этот стадион находился на месте теперешнего отеля «Хилтон»: огромная спортивная арена с футбольным полем, беговыми дорожками, баскетбольной и волейбольной площадками. Вот там-то я впервые увидела, как играют в баскетбол. Это была любовь с первого взгляда. Я перешла в баскетбольную секцию общества «Большевик» и первое время тренировалась с мальчишками, девочек тогда в баскетбольной секции не было. Первым моим тренером стал Олег Леонидович Зейц. А уже летом 1949 года наша команда девушек, капитаном которой была я, стала чемпионом республики.

Будучи студенткой педучилища им. Сабира и игроком баскетбольной сборной команды республики, я создала баскетбольную команду и сама ее тренировала. В 1951 году на первенстве среди команд, входящих в систему министерств – просвещения и высшего и среднего образования, моя команда заняла второе место. На третьем курсе я вступила в комсомол, была избрана председателем Совета физкультуры училища, и у меня сохранилась Почетная грамота Всесоюзного общества «Искра» (переименованное общество «Большевик»), выданная мне как лучшему председателю Совета физкультуры и за активную пропаганду спорта в нашей республике.

В марте 1952 года в педучилище им. Сабира проходило распределение, на котором присутствовала замминистра просвещения Чимназ Асланова. В 1935-1938 годах она работала в ЦК КП Азербайджана и хорошо знала моего папу, и даже, как мне потом рассказывала мама, была в него влюблена… Комиссия по распределению выпускников училища была внушительной – директор нашего училища, завуч, мой классный руководитель, секретарь комсомольской организации и эта дама из Министерства просвещения. Когда я вошла, завуч стал меня представлять – азербайджанка, комсомолка, активистка, в совершенстве владеющая русским языком, отличница, входит в число 5% для направления в ВУЗ. И вдруг Чимназ Асланова решила прервать этот затянувшийся хвалебный монолог и, строго на меня посмотрев, спросила:

– Как имя, отчество твоего отца?

– Теймур Гейдар оглы, – ответила я.

– А где он сейчас?

– Он был нефтяником, работал на нефтепромыслах, и его убило током…

– А может, он сидел и умер? – грозно просила она.

– Я этого не знаю, я тогда маленькая была…

Весь педагогический коллектив училища знал историю папы и то, что он был репрессирован в 1937 году. Они меня не выдали, а директриса, которая сидела чуть поодаль за Чимназ Аслановой, жестами показала мне, чтобы я молчала. А та, немного подумав, полистав какие-то бумаги и, глядя мне прямо в глаза, отчеканила:

– Ярдымлы.

Уж очень ей хотелось загнать дочку Теймура Салахова куда подальше, но все сложилось по-другому.

Так как у меня было всего две «четверки» и я попала в число «5%», я была рекомендована для поступления в иногородний ВУЗ, в частности, Московский педагогический институт на факультет логопедии. Москву я выбрала неслучайно, так как там в то время в Суриковском училище учился мой брат Таир, и вдвоем нам было бы гораздо легче. Тогда все, кто поступал в ВУЗы за пределами республики, сдавали экзамены в АЗИИ, и так получилось, что два последних экзамена по истории и географии мне пришлось сдавать в один день, потому что я уезжала на Всесоюзные соревнования. Набрав 18 баллов, я встретилась с председателем экзаменационной комиссии, который заверил меня, что по возращении с соревнований 25 августа я зайду и получу направление, как зачисленная в этот институт. Вернувшись с соревнований, 26 августа я пришла в АЗИИ. Инспектор министерства просвещения заявил мне: «Мы думали, что вы не хотите учиться, и вместо вас послали другую девушку». (Как мне потом сказали, дочь какого-то заместителя министра).

– Как так? – возмутилась я.

– Да вот так… Ну, ничего, мы вас устроим на работу, а на будущий год опять сдадите.

Он вернул мне документы, не потребовав мой экзаменационный лист. Я тут же направилась прямо в Кабинет министров, который в то время находился в здании теперешнего Музея истории Азербайджана. (Надо сказать, что мне было 20 лет, а тогда мы не были такими взрослыми, как нынешнее поколение). Из приемной я позвонила по внутреннему телефону, и уж не знаю, кем был этот человек – то ли завотделом науки и учебных заведений, то ли старшим сотрудником, но когда он выслушал мою просьбу, сразу же сказал, что сейчас спустится. Он меня очень внимательно выслушал, посмотрел все мои документы и стал звонить министру просвещения товарищу Мехтизаде:

– Как же это так? Человек играет за сборную Азербайджана, ей разрешают в один день сдать два экзамена, и вместо того, чтобы получить документы о зачислении, ей все возвращают, да еще забывают забрать экзаменационный лист!!! Сейчас я ее к вам направлю. Делайте, что хотите, но она должна учиться в Москве!

Разве сегодня можно такое представить, чтобы 20-летняя девушка моментально попала на прием к министру?! Мехтизаде принял меня очень любезно и сказал, что этот нерадивый инспектор уже наказ, и если в московском институте есть место, то меня сразу же туда направят. И начинает куда-то названивать… После долгих и бурных переговоров выяснилось, что в Москве мест нет, но можно поехать в Ленинград.

– Нет, – говорю, – как же я поеду в Ленинград? Брат мой учится в Москве, а мы очень нуждаемся, и вместе нам было бы материально легче.

– Ну что ж, Зарифа, постараемся вам помочь…

С конца августа по 15 октября я каждый день приходила в министерство и сидела в приемной министра. Он действительно старался мне помочь! А 15 октября Мехтизаде приглашает меня к себе и говорит:

– Сейчас я направлю вас в АПИ им. Ленина, и вы будете вольнослушателем на первом курсе литературного факультета. Если в январе на сессии кого-нибудь отчислят, вы займете это место. Так началась моя учеба в АПИ. В поток литературного факультета входило сто человек, причем на девяносто девять девушек был только один парень. В то время профессорско-преподавательский состав нашего факультета был укомплектован высокопрофессиональными кадрами, более высококвалифицированными, чем на филфаке в БГУ. Так как я играла за сборную Азербайджана, и мы иногда тренировались в зале этого института, заведующий кафедрой физкультуры, Мирзоев, прекрасно меня знал. И он знал, что мы нуждаемся, поэтому оформил меня лаборанткой на полставки кафедры физкультуры, а еще чуть позже меня избрали председателем совета физкультуры института. Вдруг в середине ноября в АПИ проводится отчетно-выборная комсомольская конференция института, и меня избирают членом комитета комсомола института. Будучи не студенткой, а вольнослушателем, меня избирают в состав комитета комсомола института! Только после избрания выясняется, что я не студентка. Из ЦК комсомола Азербайджана ведут переговоры с ректором, который вынужден был издать приказ о моем зачислении на первый курс литературного факультета.

В те времена молодые специалисты по окончании института должны были отработать в одном из районов республики. Я получила назначение в Степанакерт. В тот период, начало сентября 1956 года, в этом областном центре была только одна школа с азербайджанским языком и, естественно, с укомплектованным учительским коллективом. Поэтому еще один педагог русского языка и литературы им был не нужен. Тут выясняется, что вновь открывшейся средней школе с русским языком срочно нужен педагог начальных классов. 7 сентября я получила приказ о моем назначении учителем начального сектора. Захожу первый раз в класс, 42 ученика, здороваюсь, а в ответ только одна девочка отвечает на мое приветствие. Остальные 41 ученик – армяне, и ни слова по-русски не знают. Один из них осмелился спросить меня по-армянски: «Ахчи, ду хаес?» Представьте мое состояние… На первой же перемене спешу к директрисе и говорю: «Асниф Сумбатовна, дети ни одного слова по-русски не знают, кроме одной русской девочки Нелли?!» А в ответ директриса заявляет: «Вот вы их и должны обучить!» Надо отдать должное, в течение всего учебного года она каждую неделю посещала мои уроки, давала советы, подбадривала меня. Конечно, сказалось и то, что в период обучения в педучилище наша педпрактика проходила в начальных классах бакинских школ. Наш классный руководитель Дмитрий Семенович Мухин специально приходил на мои уроки во время практики. И, подводя итоги, поставив мне «5», он сказал: «Я думал, что ты кроме баскетбола ничем не интересуешься»… Представьте себе, к концу учебного года мои первоклассники свободно и грамотно писали диктанты на русском языке.

На следующий учебный год я получила часы русского языка и литературы в 5-7 классах в той же степанакертской средней школе-десятилетке.

Через полтора года по состоянию здоровья – из-за холодного горного воздуха я постоянно болела ангиной, я перевелась в среднюю школу селения Халдан, входящего в структуру города энергетиков Мингечаур, где преподавала русский язык в 8-10 классах азербайджанского сектора. Именно тогда начался отсчет моей общественной деятельности. В начале лета 1958 года я ждала окончания выпускных экзаменов в 10-х классах, так как надо было подписывать аттестаты. В одну из прогулок по городу ко мне подошел юноша и попросил:

– Вы не могли бы посудить нашу товарищескую встречу по баскетболу «Закаталы-Мингечаур»?

– Откуда вы знаете, что я могу быть судьей? – удивилась я.

– А я знаю, что вы играете за баскетбольную женскую сборную команду республики под 5-м номером, – ответил он.

Кстати, удостоверение судьи республиканской категории я получила, будучи студенткой в ноябре 1952 года.

Можете себе представить – июнь, 1958 год, девушка-азербайджанка выходит на стадион и судит юношескую товарищескую встречу по баскетболу? Несмотря на то, что гости проиграли этот матч, капитан закатальской команды по окончании встречи, пожимая мне руку, попросил, чтобы я отсудила ответный матч в Закаталах.

А через несколько дней после этой встречи, проходя мимо одного здания в центре Мингечаура, из окна первого этажа меня окликнули:

– Девушка, вы можете пройти к нам? – обратился ко мне мужчина.

– Куда к вам? – спросила я.

– В нашу редакцию газеты «Мингечаурский рабочий».

– А зачем?

– Недавно на стадионе я видел, как вы судили товарищеский матч по баскетболу.

Я прошла в редакцию, и ответственный секретарь этой газеты Балибардин поручил мне написать статью о положении баскетбола в городе.

– А вы уверены, что я напишу? – спросила я.

– Конечно! Вы же разбираетесь в этом вопросе!

Словом, я сдала этот материал, а потом по поручению редакции написала еще несколько статей, и до окончания выпускных экзаменов в 10-х классах они были опубликованы в газете «Мингечаурский рабочий». После выпускного вечера я уехала в отпуск в Баку.

25 августа я вернулась в Мингечаур и узнала, что меня перевели из Халданской средней школы инспектором русского языка и литературы в гороно – городской отдел народного образования. Буквально в тот же день меня вызвали в редакцию «Мингечаурского рабочего» и предложили стать литературным сотрудником отдела городской жизни. Я попробовала сослаться на новое назначение, но главный редактор Родный пообещал, при моем согласии, все решить. Итак, с сентября 1958 года по 1 апреля 1962 года я проработала в газете «Мингечаурский рабочий». Хочу отметить, что в 1959 году, для того, чтобы раз в год ездить в Москву и знакомиться с музеями и культурной жизнью столицы, я поступила на заочное отделение редакторского факультета Московского полиграфического института.

1 апреля 1962 года я перешла на работу литсотрудником отдела городской жизни газеты «Коммунист Сумгаита». В декабре этого же года, поставив в известность редактора Рафаэля Еремеевича Шик, я поехала на трубопрокатный завод, чтобы взять интервью у начальника мартеновского цеха. Открыв дверь в его кабинет, вижу, что начальник цеха говорит с кем-то по телефону. Увидев меня, спросил:

– Вы из редакции?

– Да, – ответила я.

– Подойдите к телефону, – сказал он и передал мне трубку. В трубке я услышала голос Рафаэля Еремеевича:

– Возвращайтесь обратно в редакцию…

Когда я вернулась, он меня проинформировал, что ему позвонил заворготделом Сумгаитского горкома партии Чернышев Степан Макарович, и сказал, что им нужен сотрудник азербайджанской национальности, в совершенстве владеющий и пишущий на русском языке.

– И я порекомендовал вас, – сказал Рафаэль Еремеевич, – не хотел бы терять вас как журналиста, но я знаю, что вы одна содержите сына и получаете у нас всего 60 рублей без гонорара. Вообще, это копейки, тем более что вы снимаете комнату. Пока вы добирались с завода в редакцию, я позвонил и сказал Чернышеву, что любая другая женщина в обеденный перерыв пошла бы по магазинам, а вы поехали прямо на завод…

Я пошла в горком партии, поднялась на 4-й этаж, Степан Макарович меня принял и стал подробно расспрашивать о семейном положении, родителях, родственниках, где училась, что окончила… После продолжительной беседы он попросил, чтобы я подождала в коридоре. Минут через сорок он вышел из кабинета, мы спустились на 3-й этаж и прошли в кабинет к первому секретарю горкома Н.Балакишиеву. Он тоже подробно расспросил меня обо всем, что было связано с моей биографией и, в конце концов, задал мне вопрос:

– Сколько вы получаете в редакции?

– Столько, сколько получает сотрудница, которая на почте выдает письма и бандероли до востребования – 60 рублей, – ответила я.

Тогда Н.Балакишиев улыбаясь заявил:

– Ну, вы теперь у нас будете богачкой! Инструктор горкома получает 110 рублей.

Так, с 12 декабря 1962 года я перешла на партработу и до 1 сентября 1966 года прошла путь от инструктора орготдела до завотделом пропаганды и агитации горкома партии. С 1 сентября 1966 года по 20 января 1968 года я являлась слушателем Московской Высшей партийной школы при ЦК КПСС. 27 января 1968 года я была отозвана ЦК КП Азербайджана и избрана вторым секретарем Сумгаитского горкома партии. Моя общественная жизнь была насыщенной и довольно сложной. На своем пути я встречала много очень порядочных и приличных людей, но самой важной личностью, который навсегда изменил мою жизнь, безусловно, являлся наш общенациональный лидер Гейдар Алиевич Алиев.

Краткое отступление… В августе 1968 года прошел Пленум ЦК КП Азербайджана по вопросам идеологии. Первый секретарь сумгаитского горкома Н.Балакишиев был в отпуске, и на Пленуме ЦК от Сумгаитского горкома партии пришлось выступить мне. Я подготовилась по двум вопросам: идейно-политическое воспитание молодежи – плюсы, минусы, наши предложения; идейно-политическое воспитание интеллигенции – плюсы, минусы и рекомендации. По этим двум вопросам у меня не было написанного текста, только вопросы. Единственное, что у меня было отпечатано – это наше отношение к событиям в Чехословакии. Когда я вернулась на свое место после выступления, рядом со мной сидел председатель Сумгаитского горисполкома Кямал Ахундов. Он пожал мне руку и сказал: «Молодец!»

В своем заключительном слове тогдашний Первый секретарь ЦК дважды сослался на мое выступление. И это стало своеобразной сенсацией. Через три дня после Пленума Кямал Ахундов пригласил меня к себе в кабинет и сходу заявил: «Зарифа, три дня в партийных кругах говорят о тебе. Все думали, что тебя избрали вторым секретарем горкома партии потому, что ты сестра Таира Салахова. Ведь многие и не подозревали, что ты прошла все ступеньки – от инструктора горкома партии, училась в Москве, единогласно была избрана вторым секретарем».

Май 1970 года. В горком пришел наш куратор из орготдела ЦК инспектор Михаил Маркович Азимов. Он зашел в кабинет и стал мне выговаривать, что Н.Балакишиев недоволен мною, дескать, я часто отпрашиваюсь.

– Михаил Маркович, я отпрашивалась один раз – 8 мая, перед праздником Победы, чтобы выехать в Тбилиси и принять участие в годовщине смерти близкого родственника, а в понедельник я уже была бы в горкоме, – ответила я.

– А зачем ты отпрашивалась? Это же были твои воскресные дни! – воскликнул М. Азимов.

Вообще первый секретарь настороженно ко мне относился, зная, что мой брат дружит с Гейдаром Алиевичем Алиевым, который 14 июля 1969 года был избран Первым секретарем ЦК КП Азербайджана. И, кстати, на Пленуме ЦК в августе 1968 года Г.А.Алиев выступал как Председатель КГБ Азербайджана и тоже затронул вопросы, связанные с интеллигенцией.

В 20-х числах мая 1970 года меня по какому-то вопросу пригласили в ЦК. Там я случайно узнала, что решением бюро ЦК при отделе организационно-партийной работы создан новый сектор партийной информации, и в настоящее время должность заведующего сектором вакантна. Получив такую информацию, я тут же зашла к заведующему орготделом Тофику Масимовичу Багирову и сказала, что хочу перейти на работу в этот сектор партийной информации. Завотделом переспросил меня:

– Вы точно решили?!

– Да, – подтвердила я.

– Вы правильно решили, – сказал Т.Багиров, и тут же вместе со мной направился в кабинет II секретаря ЦК С.Козлова.

– Зарифа Теймуровна хочет перейти на работу в сектор партийной информации, – сказал Тофик Масимович.

Тогда С.Козлов обратился ко мне со словами:

– Зарифа Теймуровна, мы полюбовно решаем этот вопрос? Мы хотим вас, а вы хотите к нам? Положа руку на сердце, это не избавление?!

– Всем, чему научилась на партийной работе, я обязана Н.Балакишиеву и Р.Мамедзаде, – ответила я.

– Хорошо, мы внесем этот вопрос на заседание Секретариата.

Этой фразой наша беседа завершилась.

После этого разговора прошел ровно месяц. Каждый вторник я интересовалась – состоится заседание Секретариата или нет? И в один из дней Н.Балакишиев говорит мне: «Зарифа, а ты действительно хочешь перейти?!» «А вы думаете, я шучу?» – ответила я.

И вот, 21 июня 1970 года меня пригласили в ЦК, где ровно в час дня меня принял Первый секретарь ЦК КП Азербайджана Гейдар Алиевич Алиев. Он задал мне вопрос, связанный с кадровой политикой Сумгаитского горкома. Я высказала свою точку зрения. Гейдар Алиевич выслушал меня и сказал: «Вы все правильно говорите, но…» И стал критиковать проводимую в горкоме кадровую политику. И уже тогда я поняла, что судьба Н.Балакишиева решена.

Потом Гейдар Алиевич поставил передо мной задачи, связанные с работой сектора и необходимостью ежеквартального издания информационного бюллетеня ЦК. К тому времени такой бюллетень выходил во всех союзных республиках кроме Азербайджана. Выслушав круг вопросов, входящих в задачи сектора, я сказала: «Гейдар Алиевич, безотносительно этой должности, я буду выполнять линию партии, потому что убеждена в правильности этой линии». И Гейдар Алиевич, пожав мне руку, подчеркнул: «Вот именно этой убежденности многим не хватает!» В этот же день – 21 июня 1970 года я была утверждена завсектором партийной информации отдела организационно-партийной работы ЦК КП Азербайджана.

В этой должности я проработала до 1 апреля 1981 года. Информации, которые направлялись в ЦК КПСС за подписью Гейдара Алиевича Алиева, составлялись в моем секторе, и за весь период моей работы я не получила ни одного замечания.

В январе 1981 года отдел возглавил новый заведующий, который тут же поручил моему сектору собрать со всех отделов ЦК имеющиеся вакантные должности, входящие в их номенклатуру. Такие данные мы собрали, отпечатали и перед тем, как отнести этот список заведующему отделом, я обратила внимание на одну вакантную должность, входящую в номенклатуру отдела пропаганды и агитации ЦК КП Азербайджана – первого заместителя председателя правления Добровольного общества любителей книги Азербайджанской ССР с окладом 320 рублей (а в ЦК я получала 250 рублей). Председателем общества на общественных началах в сентябре 1974 года был избран Закир Багиров – министр культуры Азербайджана. И я не задумываясь, передавая этот список завотделом, сказала, что хочу перейти на работу в это общество, которое уже тогда считалось неправительственной организацией. Завотделом тут же доложил об этом Г.А.Алиеву, и по его поручению завотделом предложил мне выбрать любую вакантную должность, входящую в номенклатуру отделов ЦК. Но я оставила свой выбор в силе.

Спустя несколько дней, меня по поручению Г.А.Алиева пригласил секретарь ЦК, курирующий сельское хозяйство И.А.Мамедов. В теплой, искренней обстановке он поинтересовался, мол, я действительно сама хочу перейти в общество? Услышав мое твердое «да», мы продолжили беседу, где я затронула ряд вопросов, касающихся организационно-партийной работы.

Решением Бюро ЦК КП Азербайджана от 20 марта 1981 года я была утверждена на должность первого заместителя председателя правления Добровольного общества любителей книги Азербайджанской ССР с окладом 320 рублей, причем общество находилось в подчинении Всесоюзного Добровольного общества любителей книги со штаб-квартирой в центре Москвы, на улице Пушечная, 7/5, ровно на квартал ниже московского Дома актеров. А еще через неделю завотделом собрал сотрудников, дал высокую оценку моей работе за прошедшие годы и пожелал успехов на новом поприще. В ответном слове я поблагодарила Г.А.Алиева за оказанное в эти годы мне доверие и пообещала, что постараюсь творчески применить на новом поприще полученные знания и опыт работы в ЦК под руководством Гейдара Алиевича Алиева. После этого совещания в ЦК было много разговоров о том, что за последние 10 лет никого из ЦК так тепло не провожали…

Таким образом, 1 апреля 1981 года открылась новая страница в моей служебной и творческой биографии.

Зарифа Салахова,

создатель и директор единственного

в мире Музея миниатюрной книги

Книги->Книга «О чем говорят женщины»