Зарифа Салахова

ТРИ ПРИНЦИПА ЖИЗНИ

 

Иногда путешествие в глубь семейной истории оказывается настолько болезненным, что мы не всегда решаемся в него заглядывать… Конец сороковых, начало пятидесятых… Время великих достижений и время великих потерь. А мы, юноши и девушки, хотели учиться, работать, влюбляться и просто быть счастливыми, но каждый шаг давался моему поколению с огромным трудом и был оплачен слезами и страданиями. Тем не менее, я благодарна судьбе за все уроки, которые она мне преподнесла, научив трем принципам, которых я придерживаюсь всю жизнь – довольный малым владеет состоянием, терпение – ключ к успеху, никогда никому не завидуй…

 

1952 год, весна… Я – студентка последнего курса педагогического училища имени Сабира. В марте месяце состоялось распределение, на котором присутствовала замминистра просвещения Чимназ Асланова. В 1937-38 годах она работала в ЦК, хорошо знала моего папу, и даже, как мне потом рассказывала мама, была в него влюблена… Комиссия по распределению была внушительной – директор нашего училища, завуч, мой классный руководитель, секретарь комсомольской организации и эта дама из министерства просвещения. Когда я вошла, завуч стал меня представлять – комсомолка, активистка, азербайджанка, в совершенстве владеющая русским языком, вошла в число «пятипроцентников» для направления в ВУЗ. Вдруг Чимназ Асланова решила прервать этот затянувшийся хвалебный монолог и строго на меня посмотрела:

– Как имя-отчество твоего отца?

– Теймур Гейдар оглы…

– А где он сейчас?

– Он был нефтяником, работал на промыслах, и там его убило током.

– А может, он сидел и умер? – грозно спросила она.

– Я этого не знаю, я тогда маленькая была…

Все мои педагоги в училище знали историю про то, что папа был арестован в 1937 году, но меня не выдали, а директриса, которая сидела чуть поодаль, жестами показала мне, чтобы я молчала. Чимназ Асланова немного подумала, полистала какие-то бумаги и, глядя мне прямо в глаза, отчеканила:

– Ярдымлы…

Уж очень ей хотелось загнать дочку Теймура Салахова куда подальше, но все сложилось по-другому…

 

Так как у меня было всего две «четверки» и я попала в число «пятипроцентников», я решила поступать на факультет логопедов Московского педагогического института от республики. Москву я выбрала неслучайно, так как там в то время в Суриковке учился мой брат Таир Салахов, и вдвоем нам было бы гораздо легче… Тогда все, кто поступал в ВУЗы за пределами республики, экзамены сдавали в АЗИИ. Так получилось, что два последних экзамена, по истории и географии, мне пришлось сдавать в один день, потому что я уезжала на Всесоюзные соревнования… Еще с педучилища я была организатором и капитаном баскетбольной команды девушек и играла за сборную Азербайджана. В тот период наше училище относилось к обществу «Большевик», которое впоследствии переименовали в «Искру». Наша команда неоднократно становилась чемпионом республики, в том числе, и среди педагогических заведений. Надо же было такому случиться, что очередные соревнования баскетбольной сборной Азербайджана, только уже взрослой, должны были проходить в Ленинграде именно в те дни, когда мне надо было сдавать экзамены! И мне разрешили сдать в один день историю и географию. В приемной комиссии после того, как я набрала 18 баллов из 20-ти, мне сказали, чтобы я не волновалась и спокойно ехала на соревнования…

Вернувшись в Баку, я сразу же побежала в АЗИИ, чтобы узнать о своем зачислении. И тут инспектор министерства просвещения мне говорит:

– А мы думали, вы не хотите ехать, и на ваше место уже послали другую девушку. (Как мне потом сказали, дочь какого-то заместителя министра).

– Как так? – возмутилась я.

– Да вот так… Ну, ничего, мы вас устроим на работу, а на будущий год опять сдадите…

Он вернул мне документы, не потребовав мой экзаменационный лист. Я тут же направилась прямо в Кабинет министров, который в то время находился в здании теперешнего Музея истории Азербайджана. (Надо сказать, что мне было 17 лет, а тогда мы не были такими взрослыми, как нынешнее поколение). Из приемной я позвонила по внутреннему телефону, и уж не знаю, кем был этот человек – то ли завотделом науки и учебных заведений, то ли старшим сотрудником, но когда он выслушал мою просьбу, сразу же сказал, что сейчас спустится. Он меня очень внимательно выслушал, посмотрел все мои документы и стал звонить министру просвещения товарищу Мехтизаде:

– Как же это так? Человек играет за сборную Азербайджана, ей разрешают в один день сдать два экзамена, и вместо того, чтобы получить документы о зачислении, ей все возвращают, да еще забывают забрать экзаменационный лист!!! Сейчас я ее к вам направлю. Делайте, что хотите, но она должна учиться в Москве!

Разве сегодня можно такое представить, чтобы семнадцатилетняя девушка моментально попала на прием к министру?! Мехтизаде принял меня очень любезно, сказал, что этот нерадивый инспектор уже наказ, и если в московском институте есть место, то меня сразу же туда отправят. И начинает куда-то названивать… После долгих и бурных переговоров выяснилось, что в Москве мест нет, но можно поехать в Ленинград.

– Нет, – говорю, – как же я поеду в Ленинград? Брат мой учится в Москве, а мы очень нуждаемся, и вместе нам было бы материально легче.

– Ну что ж, Зарифа, постараемся вам помочь…

Начиная с конца августа по 15 октября, я каждый день приходила в министерство и сидела в приемной министра. Он действительно старался мне помочь! А 15 октября Мехтизаде приглашает меня к себе и говорит:

– Сейчас я пошлю вас в АПИ им. Ленина, вы будете вольнослушателем на первом курсе литературного факультета. Если в январе на сессии кого-нибудь отчислят, вы займете его место.

Так началась моя учеба в АПИ… В поток литературного факультета входило сто человек, причем на девяносто девять девушек был только один парень. В то время профессорско-преподавательский состав нашего факультета был укомплектован более профессиональными кадрами, чем даже на филфаке в университете. Так как я играла за сборную Азербайджана, и мы иногда тренировались в зале этого института, заведующий кафедрой физкультуры, Мирзоев, прекрасно меня знал. Он знал, что мы нуждаемся, поэтому оформил меня лаборанткой на полставки кафедры физкультуры, а еще чуть позже меня избрали председателем совета физкультуры института. В конце ноября в АПИ проводится отчетно-выборная комсомольская конференция института и меня вдруг избирают членом комитета комсомола института. А я же еще не студентка! Когда меня уже избрали, поднимается шум-гам, и ректор вынужден был зачислить меня задним числом. А теперь подумайте – возможно ли такое в наше время?

Годы учебы в АПИ были очень интересными и насыщенными, причем не только занятиями. К нам на творческие встречи со студентами приезжали многие известные деятели культуры, в том числе председатель Союза писателей СССР Константин Симонов, поэты Евгений Долматовский и Михаил Луконин. Вообще, в то время культурная жизнь в Баку бурлила и кипела – мы регулярно ходили в оперный театр, знали наизусть его репертуар, ходили на все концерты. Я до сих пор прекрасно помню выступление народной артистки СССР Клавдии Шульженко, знаменитой на весь мир исполнительницы песен и танцев народов мира Тамар-ханум, начинающей Эдиты Пьехи… Я уже не говорю о кино, премьерах в драматических театрах, великолепной музкомедии…

Кстати, в связи с Тамар-ханум мне вспомнилась одна история… В 1954 году, когда Мао Цзэдун отмечал пятилетие Китайской народной республики, из Советского Союза он пригласил только двух артистов – Тамар-ханум и Рашида Бейбутова. Товарищ Мао во время этих торжественных дней много общался с советскими артистами, а пение Бейбутова произвело на него такое сильное впечатление, что он распорядился поставить оперу Узеира Гаджибекова «Аршин мал алан» на китайском языке, и она там шла вплоть до 1990 года. А недавно мне кто-то сказал, что китайцы планируют возобновить эту постановку…

 

Студенческая жизнь… На третьем курсе нам совершенно неожиданно ввели новый предмет – сопоставительная грамматика русского и азербайджанского языков, который будет вести некий Абдуллаев, якобы кандидат наук. Заходит он в аудиторию, открывает рот, и… ни одного слова правильно не произносит по-русски. Сплошное «моя-твоя, сказал-мазал». А я же активистка, комсомолка, спортсменка. Разве я могла сдержаться? И я начала над ним издеваться. Он неправильно говорит слово, я за ним повторяю, и спрашиваю: «А что это?» И вся группа хохочет. Словом, все занятия полетели коту под хвост. В один прекрасный день этот Абдуллаев, уставший от моих бесконечных приколов, грозно мне говорит: «Салахова, я вас больше содержать не буду». Когда он это произнес, все буквально повалились от смеха… Он опять повторяет: «Салахова, я вас больше содержать не буду», и под наш гомерический хохот вылетает из аудитории и идет в деканат: «Или она, или я». Сваричесвский, наш декан, заходит в нашу аудиторию:

– Зарифа, ну что опять?

– Ничего, – говорю, – он сказал, что больше не будет меня содержать.

Услышав такое, Сваричевский разрешил мне больше эти лекции не посещать… Наступает время зимней сессии, а я, естественно, ничего не знаю. Меня спас холод и пальто с большими манжетами, куда я распихала шпаргалки. И хотя этот Абдуллаев кружил вокруг меня, как коршун, мне, все же, удалось его перехитрить. Словом, сдала я этот экзамен на «четыре», потому что поставить мне «пятерку» у него просто рука не поднялась…

Прошло несколько лет… Однажды мне попалась заметка Александра Кикнадзе в «Бакинском рабочем». Оказывается, этот Абдуллаев был аферистом, он присвоил диплом и кандидатскую степень своего покойного брата, и сейчас его разоблачили и посадили. С этой газетой я тут же пошла в свой деканат, и когда меня увидел Сваричевский, он сразу же заявил: «Зарифа!!! Я знаю, что ты сейчас скажешь. Ты первая, кто его разоблачила…»

1021

1955 год, зима… Я – студентка третьего курса. На втором курсе наш литературный факультет объединили с двухгодичным учительским институтом, наш факультет переименовали в Институт русского языка и литературы имени М.Ф.Ахундова и переселили в 8-ую школу. В феврале 55-го я возвращалась с соревнований из Орла в плацкартном вагоне. Тогда эти составы почему-то называли «500-веселый». В один из трех дней пути я совершенно случайно услышала, что в международном вагоне нашего поезд едет председатель КГБ Азербайджана товарищ Гуськов. Недолго думая, я решила с ним встретиться, чтобы разузнать хоть что-нибудь о своем отце. Папу забрали в сентябре 37-го и осудили по знаменитой 58-ой статье – 10 лет без права переписки. С тех пор прошло восемнадцать лет, и мы ничего не знали о его судьбе. Заявления я всегда писала от маминого имени, потому что, как только Багиров вспоминал о детях Теймура Салахова, которого он знал лично, был вхож в его дом и восторгался мамиными обедами, то Таира тут же исключали из художественного училища. Маме дважды приходилось идти на поклон к чиновникам, плакать, умолять, после чего Таира восстанавливали, но уже без стипендии. Другие же мои старшие братья вообще были лишены хоть какого-нибудь шанса получить высшее образование – один работал в трамвайном парке, другой учился в строительном техникуме и работал киномехаником… Да и наши соседи постоянно подливали масла в огонь, и строчили на нас доносы… Наверное, эта мучительная неизвестность и бесконечные гонения на мою семью и придали мне смелости, чтобы решиться на этот разговор… В Харькове, во время получасовой стоянки, я пошла в конец состава и обратилась к проводнице международного вагона:

– Я хочу увидеть товарища Гуськова.

– Ой, деточка, а он сейчас отдыхает, ты приходи, когда будет стоянка в Ростове.

Так я и сделала. Когда поезд подъехал к Ростову, проводница пропустила меня в вагон и показала его купе. Дверь открыл сам Гуськов, и пригласил меня присесть:

– Слушаю вас…

– Вы знаете, мой папа был арестован в 37-ом году. Нас должны были выслать в Казахстан, но мамин брат разослал телеграммы Сталину, Калинину и другим. Мы уже на узлах сидели, и вдруг в один день, в полночь, приехали из НКВД и забрали маму. Мы не знаем, кто ее ознакомил со справкой о том, что квартира и семья Теймура Салахова находятся в распоряжении Москвы. Таким образом, нас оставили в покое. В 1947 году я писала заявление в МГБ, и меня принял сотрудник Октябрьского отделения. Он поинтересовался, когда арестовали папу. Я говорю – 29 сентября, а разговор происходил 18 августа, и он мне сказал, чтобы я не волновалась и в сентябре папа выйдет. С тех прошло уже восемь лет, а мы так ничего и не знаем…

Гуськов внимательно меня выслушал, и стал расспрашивать, чем я занимаюсь, кем работают мои братья, что мама говорит по этому поводу, и откуда же я сейчас еду? А потом сказал, что поезд прибывает в Баку в понедельник, и он ждет меня в среду, в час дня…

Ровно в час дня среды я пришла в главное здание КГБ, которое в то время находилось около спортивного общества «Динамо». Его секретарь сказала, что запись на прием к Председателю КГБ уже завершена, и я опоздала, но как только я назвала свое имя, меня тут же провели в приемную. Это была такая большая квадратная комната с огромным овальным столом посередине, вокруг которого сидели какие-то люди. Уже потом, из их разговоров и перешептываний я поняла, что их пригласили в связи с делом М.Багирова, который на тот момент был арестован. Через пять минут томительного ожидания меня провели к Гуськову… Он опять очень подробно меня обо всем расспросил, а потом протянул чистый лист, и сказал, чтобы я написала заявление на его имя о пересмотре дела папы, а он передаст его в «тройку» Военного трибунала СССР. (Этот трибунал в 1955 году размещался в здании, примыкавшем к «Старому интуристу»). И я, как всегда от имени мамы, написала такое заявление. Потом мы еще немного поговорили, и вдруг он меня спрашивает:

– У вас квартиру отобрали?

– Нет, – говорю, – мы вшестером все эти годы живем в нашей крохотной двухкомнатной квартире, которая находится в распоряжении Москвы.

– Зарифа, хорошо, что у вас так сложилось, вы все живы, здоровы, и самое главное, вместе…

С этими словами я и ушла… А на следующую среду меня опять приглашают. Гуськов извиняющимся голосом снова начинает спрашивать меня про маму, про нашу жизнь… И опять разговор кончается ничем. Ровно через неделю, уже в третий раз, я вновь была у него в приемной. Опять там сидело много людей. Среди них был один мужчина, седой как лунь, который вдруг заговорил со мной по-азербайджански.

– Гызым, ты Зарифа, дочь Теймура?

– Да, – отвечаю я удивленно, а сама ничего не понимаю.

Тут он меня обнял, поцеловал и стал плакать и расспрашивать про маму и братьев:

– А что ты тут делаешь?

Я вкратце рассказала ему о своих хождениях…

– А когда в последний раз у вас взяли передачу для папы?

– 3 или 4 июня 38-го, через десять месяцев после ареста.

– Знаешь, гызым, в этот день твоего папу расстреляли…

Что я испытала, услышав это, знает только Всевышний…

(Когда мама раз в месяц носила папе передачи в тюрьму, то через копирку заполнялся список того, что ему передавали, и второй экземпляр за подписью арестованного, о том, что он все получил, возвращали назад. На листке с последней передачи, папа, видимо прощаясь навсегда, написал имена братьев. Но тогда боялись держать дома такие вещи, и мама все уничтожила… После реабилитации она стала персональным пенсионером, и до конца жизни получала за папу пенсию. Так как папа был оправдан, а у нас ничего не конфисковали, то ей выплатили папину двухмесячную зарплату – 600 советских рублей. На эти деньги мама купила мне часы «Заря» с толстым выпуклым стеклом. Прощальный подарок от папы…)

В этот момент меня пригласили к заместителю Гуськова, Заманову, который впоследствии стал прокурором республики, но я попросила его провести меня к Гуськову…

– Зарифа, зачем вы плачете? – удивился председатель КГБ.

Я рассказала ему о встрече со стариком, который сидел 18 лет в тюрьме, а сейчас выступает свидетелем по делу М.Багирова.

– Вы понимаете, в каком мы положении? Мы ни в чем не виноваты, а должны сообщать людям такие вести! – воскликнул Гуськов, – ну, посмотрите, все вы живы, здоровы, есть крыша над головой, а ведь все могло бы быть гораздо хуже…

Конечно же, он был прав! Но разве мне было от этого легче? Мы дни считали, когда, наконец, сможем увидеть папу, а тут такое известие… Да, мы живы и здоровы, нас не выгнали из нашей крохотной двухкомнатной квартиры с туалетом на третьем этаже – и это притом, что мой папа был первым секретарем Лачинского райкома! В общем, когда я немного успокоилась, Гуськов мне посоветовал раз в месяц ходить в трибунал…

Впервые я переступила порог этого здания в конце марта 1955 года. Меня принял полковник Чесноков, а ровно через год, в 56-ом году, когда я в очередной раз пришла разузнать о деле папы, он пригласил меня в свой кабинет:

– Как папино имя-отчество?

– Теймур Гейдар оглы…

– Он невиновен… Мы все эти материалы посылаем в Верховный суд СССР. Когда они вынесут решение, вы получите официальную бумагу о реабилитации…

В июне 1956 года, спустя 18 лет после папиного расстрела, на мамино имя пришла справка из Верховного суда СССР: «Салахов Теймур Гейдар оглы, член ВКП(б) с 1919 года, по вновь открывшимся обстоятельствам реабилитирован посмертно». Как же мама плакала в тот день…

Прошло много лет… Я уже работала в Обществе книголюбов и часто встречалась с академиком Зией Буниатовым, который был членом президиума нашего Общества. Однажды он мне сказал, что занимается делами репрессированных, и я попросила, чтобы он поднял дело моего папы. Через месяц я держала в своих руках эти жуткие документы… Суд длился всего 15 минут, а потом, перед тем, как расстрелять, сделали папину фотографию в профиль и анфас. Зия Буниатов каким-то чудом смог разыскать в архиве негатив на стекле, который я тут же пересняла. С этой старой, черно-белой выцветшей фотографии на меня смотрело до боли родное папино лицо… Худое, изможденное лицо приговоренного к смерти человека… Но больше всего меня потряс номер на его арестантской табличке – «1956». Это был год, когда папу посмертно реабилитировали… Такое вот совпадение…

1956 год, весна… Я заканчиваю институт… В мае месяце всех студентов и преподавателей собрали в актовом зале, и стали читать закрытое письмо Хрущева XX съезду. Когда чтец дошел до места, где Никита Хрущев разоблачал Сталина, я больше не смогла это слушать, и ушла… Спустя долгие годы, когда уже началась перестройка, в журнале «Нева» печатали воспоминания Антонова-Овсеенко, где он подробно писал о репрессиях. Все списки в Москву предоставлял М.Багиров, а Сталин просто подписывал. Большего всего репрессированных и расстрелянных по Закавказским республикам было в Азербайджане. Мама нам рассказывала, что когда Багиров освободил папу от должности первого секретаря Лачина, его направили заместителем директора в «Азплодовощторг». А в январе папу исключили из партии… Он много раз писал Мирджафару Багирову, но из-за того, что папа был личностью, тот его боялся и даже не отвечал… Багиров тогда жил в доме напротив филармонии, а ЦК находился в здании нынешнего Музея искусств, и он ходил на работу пешком. Однажды папа подошел к нему на улице:

– Разве ты не знаешь, какой я большевик? Если ты мне не вернешь мой партбилет, я тебя застрелю!

Этими словами папа подписал себе приговор… Когда я рассказала эту историю Чеснокову, тот в сердцах воскликнул:

– Лучше бы ваш папа тогда его застрелил. Он бы, конечно, пострадал, но зато тысячи людей были бы спасены…

И снова Гуськов… Когда в 1981 году я перешла из ЦК в Общество книголюбов, то каждый квартал меня приглашали в Москву на совещания. В одну из таких поездок я познакомилась с новым первым заместителем Всесоюзного добровольного общества любителей книги, полковником КГБ в отставке, и попросила его узнать домашний телефон Гуськова, потому что мне очень хотелось еще раз встретиться с этим удивительно добрым и отзывчивым человеком… Вскоре заветный номер был у меня. Гуськов пригласил меня к себе домой, и я решила взять с собой подругу, сотрудницу журнала «Крокодил» Свету Возлинскую.

– Слушай, Света, давай сходим вместе.

– Да ну, идти к какому-то КГБшинку, – отнекивалась она.

Но я ее уговорила. Купив цветов и конфет, мы отправились на проспект Косыгина. Гуськов нас очень хорошо принял, напоил чаем, но я чувствовала, что он никак не может меня вспомнить. Тогда я рассказала ему про нашу встречу в поезде… Долго мы сидели, а когда вышли, Света мне говорит:

– Зарифа, если бы мне кто-нибудь сказал, что бывают такие КГБшники, я бы не поверила. Спасибо, что ты меня сюда привела…

Партийная работа… Я пробыла на партийной работе девятнадцать лет, и почти одиннадцать из них, а точнее десять лет и восемь месяцев работала с Гейдаром Алиевым в должности завсектора партийной информации отдела оргпартработы. В январе 81-го года Р.А.Мехтиева назначили нашим завотдела, и он поручил моему сектору собрать данные о вакансиях, входящих в номенклатуру всех отделов ЦК. Когда этот список был готов, моя помощница вдруг мне говорит:

– Зарифа ханым, смотрите, какая хорошая работа – Общество книголюбов.

Я, не раздумывая, попросилась на эту должность… А через год, в Москве, мне предложили факсимильное малоформатное издание басен Ивана Крылова 1837 года за 23 рубля. Тогда это были большие деньги, и когда я пошла на склад за книгой, то увидела там множество миниатюрных книжек. Это была любовь с первого взгляда, и я буквально заболела этим делом! Тем более что, еще работая педагогом, я почему-то решила поступить в московский полиграфический институт, и в 1959 году вновь стала заочной студенткой редакторского факультета…

В советские времена при всех добровольных Обществах любителей книги союзных республик были типографии, за исключением Азербайджана. После моих обращений и настойчивых просьб, я добилась своего – в декабре 1981 года было издано постановление о создании в Баку типографии, и уже летом 82-го она заработала в здании Бакинского «Общества книголюбов», которое тогда располагалась возле памятника Нариманова… Могла ли я тогда предположить, что в 1985 году сама начну издавать миниатюрные книги?

В то время все коллекционеры вели постоянную переписку и обменивались списками. В Москве миниатюрную книгу издавало общество «Книга» и очень редко «Художественная литература». Так как я отправила в издательство «Книга» список своего обменного фонда и, кроме того, подарила им несколько миниатюрных изданий, то получила возможность получать все новинки, потому что в продажу они не поступали, да и выходили малым тиражом – максимум три тысячи. Ну что такое было три тысячи для СССР? Так, капля в море… Большую часть своей коллекции я привезла из заграничных поездок. Одна из них, в Чехословакию, особенно мне запомнилась. В 1985 году меня и первого заместителя Общества книголюбов России Ю.Леонова отправили в рабочую командировку, чтобы мы ознакомились с издательской деятельностью в Праге и Братиславе. В один из дней у нас образовалось свободное время, и директор издательства выделил мне для прогулки по городу своего сотрудника, молодого парня, который получил высшее образование в Москве. Куда в те годы обычно ходили советские туристы в Чехословакии? За хрусталем и люстрами! А я вдруг прошу отвести меня в букинистический магазин, и покупаю там молитвенники на чешском языке (Нью-Йорк, 1887 год) и на немецком (1878 год). Возвращаемся с ним обратно, директор издательства спрашивает своего сотрудника:

– Куда она ходила?

– В букинистический, купила там старинные, дорогие католические молитвенники…

Если бы директор не сидел, он бы упал:

– Вы же мусульманка, зачем вам это? – спросил он меня.

– Потому что я коллекционирую миниатюрные книжки, – скромно ответила я.

Тогда он распахивает свой сейф и дарит мне все издания, которые у него были в двух экземплярах, а потом при мне же звонит в Братиславу, и говорит, чтобы для меня приготовили все, что у них есть из миниатюрных изданий. В то время в Чехословакии издавали мировую классику, и сейчас три полки в моем Музее миниатюрной книги заставлены чешскими подарками… Позже моя коллекция пополнилась уникальным изданием Корана XVII века в кожаном мешочке, Евангелием 1907 года, которое подарил мне поэт Александр Дольский, дважды выступавший в Баку перед книголюбами. Особое место в моей коллекции занимает серия «Золотая малышка», которая издается в Америке. Эти крохотные номерные книжечки передаются в семьях от одного ребенка к другому. Сначала у меня было восемь таких книг. Когда в моем музее их увидел один американец, он послал из Америки тридцать восемь таких книжек, и написал, что его дочь будет регулярно присылать недостающие номера. А потом я решила издавать их сама, на свои деньги…

Кабульские приключения… Спустя несколько лет все уже знали, что я собрала замечательную коллекцию, и в августе 1988 года мне предложили организовать выставку произведений восточных авторов и Коранов в Кабуле. Я отослала в СОД – Советское Общество Дружбы, которое тогда возглавляла Валентина Терешкова, список на утверждение, и один из его сотрудников подарил мне еще один Коран. Словом, я засобиралась в Кабул… За три дня до отъезда я пошла в мечеть, чтобы проконсультироваться со священнослужителями и тут заместитель шейха мне говорит:

– Приедете вы в Афганистан, там обязательно поймут, что вы мусульманка. Как же вы сможете это подтвердить? Знаете что, я напишу вам слова, вы обязательно выучите их наизусть. KƏLMƏYİ – ŞƏHADƏT Əşhədu ən la ilahə illəllah. Əşhədu ənnə Muhəmmədən rəsulullah. (Эти слова впоследствии спасли мне жизнь.)

Потом я встретилась с шейхом, и во время беседы он мне сказал слова, которым я тогда не придала особого значения:

– Вы не волнуйтесь, езжайте спокойно, ведь вы едете с Кораном…

Рано утром, в день отлета, дома раздается междугородний звонок. Меня дома не было, и к телефону подошел мой сын. Это была моя московская подруга, Римма Казакова:

– Тариэль, передай маме, пусть она не вылетает.

– Нет, – говорит мой сын, – уже ничего нельзя изменить…

Короче, прилетаю я в Москву, а в Кабул мы должны лететь только ночью. Римма заходит ко мне в постпредство, и ведет пообедать в ресторан, потом в кинотеатр «Россия» на фильм «Холодное лето 53-го…», потом опять ведет меня в ресторан Союза композиторов. Там я ее спрашиваю:

– Римма, что такое, мы целый день с тобой кушаем?

– Да нет, ничего, – ответила она как-то смущенно…

Когда после долгого перелета мы подлетали к Кабулу, я удивилась, что вокруг самолета все время появлялись какие-то светлые полосы, как от реактивного самолета. Уже потом мне рассказали, что когда в Кабуле садится или взлетает самолет, вокруг него летают вертолеты и отстреливаются тепловыми ракетами, чтобы его не подбили «Стингерами» с окружающих гор.

Меня поселили в Советском культурном центре, построенном по проекту одного киприота и потрясающе вписанном в гористое пространство. Мне выделили двухкомнатную квартиру, где я обнаружила целые кипы газет и журналов. Единственное, на что я вскользь обратила внимание – на окнах не было занавесок… На следующий день состоялось торжественное открытие выставки, на которой присутствовал президент Академии наук Афганистана, который одновременно возглавлял и Общество дружбы Афганистан-СССР. Потом, уже вечером, я зашла по каким-то делам к сотруднице культурного центра, и заметила, что все окна были завешаны плотными шторами. Она извинилась за беспорядок, сказала, что они на днях уезжают. И на самом деле, повсюду стояли какие-то коробки, чемоданы. Не знаю почему, но я ее вдруг спросила:

– А вы и занавески увезете?

– Нет, что вы!? Это же светомаскировка…

– Здесь разве стреляют? А у меня в квартире занавесей нет…

Переполох был страшный! Оказалось, что все здания, где живут советские люди, постоянно простреливаются…В город без сопровождения выходить было опасно, но мне, все же, устроили маленькую экскурсию по Кабулу. В одном из дуканов я увидела битком набитые полки советской сгущенкой, консервами. На мой удивленный вопрос, откуда же здесь эти продукты, мне сказали, что это интенданты воруют паек у солдат и меняют его на японскую технику, магнитофоны, видео… Я была просто потрясена.

Вначале предполагалось, что моя командировка продлится десять дней, но потом ее сократили до семи, хотя афганские товарищи очень просили меня, чтобы я немного задержалась. Дело в том, что мои уникальные старинные Кораны привлекли такой огромный интерес, что их даже несколько раз показывали по местному телевидению. Но я вынуждена была отказаться…

В кабульский аэропорт я приехала с одним москвичом, а посольские работники, которые меня проводили до дверей, тут же уехали. Мой спутник благополучно прошел паспортный контроль, а мой паспорт афганский пограничник почему-то задержал:

– У вас нет визы.

– Как? – удивилась я, – не может этого быть! У меня все в порядке!

– Нет, – сказал он грубо, – уходи.

До отлета осталось десять минут, все уже давно в самолете. А я знала, что если меня поведут в офис «Аэрофлота», больше меня никто не найдет, потому что за голову советского человека тогда давали пятьдесят тысяч долларов. И тут я увидела советского дипломата:

– Вы говорите на дари? Прошу вас, помогите вернуть мой паспорт…

Но он даже не отреагировал на мою просьбу и ушел. Тогда я подошла ко второму пограничнику:

– Вы откуда? – спрашивает он меня.

– Баку, Азербайджан…

– А зачем вы сюда приезжали?

– Может быть, вы видели по телевизору выставку Корана?

– Да, – он аж подскочил, – дайте мне его, я хочу хотя бы прикоснуться к этой священной книге!

– Не могу, к сожалению, он уже в самолете.

Я говорю, а сама изо всех сил стараюсь не выдать свой страх.

– Помогите мне, я мусульманка…

– Да? – удивился он.

А я тогда по-азербайджански вообще не говорила, но зато процитировала ему слова, которые мне написал заместитель шейха. В его глазах как будто что-то поменялось:

– У вас есть русские рубли?

– Честное слово, у меня вообще нет при себе никаких денег.

Тогда он позвал пограничника, который забрал мой паспорт, и что-то долго ему объяснял на своем языке, но тот только отмахнулся и ушел. Он опять его позвал. Спустя несколько мгновений этот хамоватый пограничник вернулся и швырнул мой паспорт. Я поняла, что спасена… Поднимаюсь в самолет, смотрю, москвич стоит наверху и ждет меня – багажные квитанции же у меня! Тут я не сдержалась:

– Почему же ты меня оставил и ушел?

В самолете я оказалась рядом с какой-то русской женщиной. Она, увидев, как я пью лекарство, поинтересовалась:

– Простите, что-то случилось?

После моего взволнованного повествования, она мне сказала:

– Считайте, что вам повезло. Несколько дней тому назад один полковник со своей женой проезжал мимо магазинчика, и она зашла в него за покупками. Зашла и исчезла. Через полчаса ее искал целый полк солдат, все перерыли, но так и не нашли…

 

В Москве меня встречала Римма Казакова. Сидим мы с ней в депутатском зале, пьем чай, и она мне говорит:

– Зарифа, ты знаешь, почему я не хотела, чтобы ты летела? Я беседовала с одним КГБшником, и сказала ему, что моя подруга собирается в Афганистан. А он и говорит – скажи ей, чтобы не летела – на Кабул нацелили сто десять ракетных установок, город и аэропорт будут разрушены…

Но самое интересное, что за все время моей афганской командировки, я не услышала ни одного выстрела! Наутро в новостях сообщили – Кабул и аэропорт полностью разрушены… На следующий же день после моего отлета! Тогда я сказала себе – велик и всемогущ Аллах! Еще в аэропорту Кабула, когда вела переговоры с пограничниками, я мысленно пообещала, что когда вернусь, обязательно пойду в мечеть. Так я и сделала… Когда я вновь встретилась с шейхом, первые мои слова были – велик и всемогущ Аллах, и рассказала ему всю эту историю…

О будущем… Я много думаю над тем, какое будущее ждет мой любимый город? В 30-е годы было уничтожено около двадцати девяти тысяч человек, цвет азербайджанской интеллигенции. Наверное, тогда тоже был период, когда из сельских районов приехали люди и заняли их места. Прошло время, и они перестали отличаться от коренных бакинцев. Думаю, нужно время, чтобы определенный контингент людей, среди которых и целый миллион беженцев, влияющий на атмосферу города, адаптировался и вжился в наши традиции. Сейчас на азербайджанском телевидении заработал канал «Культура», я возлагаю на него большие надежды. Потому что с молодежью надо очень серьезно работать. Когда я играла за сборную девушек, мы тренировались в «Динамо» вместе с мальчиками, но никаких отношений, никаких ухаживаний даже близко не было. А как сейчас ходит молодежь? В обнимку! Азербайджанки, не стесняясь, в открытую целуются, а из-под курточек видно голое тело! Или же заходит в Ичери шехер учительница с классом и спрашивает меня, как пройти к дому Мир Мовсум ага? Я всегда возмущаюсь и спрашиваю – неужели к нему надо всем классом ходить? Деградация… Безусловно, любой человек может прийти в это место со своей проблемой, но не водить же туда толпы несмышленых детей! Когда я была в третьем классе, мама привела меня к Мир Мовсум ага. Меня посадили рядом с ним на мутаки. Вдруг он поднял свою руку и положил на мою голову… Сколько же потом в моей жизни было необычных ситуаций, из которых я всегда благополучно выходила… Думаю, все это благодаря благословению Мир Мовсум ага…

А наши музеи? Почему у нас такие высокие цены на билеты для учащихся и студентов? В Лондоне вход в огромную Национальную картинную галерею абсолютно бесплатный, плюс еще, тебе, тоже бесплатно, дают семь буклетов на разных языках мира! Так почему бы и нам не сделать скидки хотя бы для школьников и студентов? Это очень серьезный вопрос. Если мы хотим, чтобы наша молодежь повышала свой культурный уровень, надо что-то делать! В мой Музей миниатюрной книги вход бесплатный, мы содержим его на собственные сред­ства, а это замечательное место в Крепости рядом с дворцом Ширваншахов мне дали благодаря личному указанию нашего общенационального лидера Гейдара Алиевича Алиева. Так высоко он оценил мою коллекцию… Однажды Самед Сеидов, депутат Милли Меджлиса, ректор университета языков и депутат, возглавляющий парламентскую комиссию Евросоюза, проводил у себя в университете Международную конференцию. Когда один из гостей увидел на стенде миниатюрные книги, он восторженно воскликнул:

– Чем меньше формат книги, тем выше культура государства!

Миниатюрная книга уже долгие годы является смыслом моей общественной и духовной деятельности. 23 апреля 2011 года исполнилось 9 лет со дня открытия Музея миниатюрной книги. За годы работы в обществе «Книга» я выпустила 141 книгу. А впереди еще много нереализованных планов, проектов, идей, и каждый день моей жизни направлен в будущее моей страны, моего города, моего народа…

 

Книги->Книга «Город моей молодости»