Ильгар Асланов

«Когда-нибудь, когда не станет нас,точнее – после нас, на нашем месте возникнет

тоже что-нибудь такое, чему любой,кто знал нас, ужаснется.

Но знавших нас, не будет слишком много»

И. Бродский

Эти реальные истории произошли в Баку в конце советской эпохи, и как говорится в одном из моих любимых фильмов «Фарго» – «по просьбе людей, переживших эту драму, их имена были изменены, все остальные события, из уважения к памяти умерших, были точно воспроизведены»…

Определенную часть своей сознательной жизни я прожил в стране, называвшейся Советским Союзом, и, конечно, тогдашний строй наложил некоторый отпечаток на мое сознание. Сейчас некоторым людям это может показаться странным, но меня и мое окружение, выросшее и повзрослевшее в период застоя, жизнь при социалистическом обществе не особенно напрягала. Мы гораздо больше интересовались событиями, происходящими в собственной личной жизни, а идеология и партийная пропаганда затрагивали нас лишь постольку поскольку.

Помню, как-то на экзамене по политэкономии один из наших однокурсников, отвечая на вопрос, сказал: «На последнем съезде…», и педагог, не дав ему договорить, истерично закричал: «Нет, это не последний съезд!» Как ни странно, слова того студента оказались пророческими…

В стране, в которой мне довелось родиться и вырасти, каким-то странным образом уживалось великое и смешное, жалкое и грандиозное, логичное и противоречивое. Единственное, чего я тогда хотел, как и большинство моих сверстников, это просто как-то нормально жить. Атрибутов, как нам тогда казалось, той самой нормальной жизни было не так уж много. Обычно молодой человек моего поколения мечтал о паре джинсов, сколь либо приличном магнитофоне, и если к этому еще прилагалась, как пелось в песне, пачка сигарет и немного карманных денег на вечер, жизнь казалась вполне сносной, а о следующем дне мы не задумывались.

Мне повезло, что моим тогдашним увлечением стала рок-музыка. В СССР рок считался одним из рупоров западной пропаганды (хотя он никогда в действительности таковым не являлся), официальная пресса не упускала возможности, упоминая кого-нибудь из популярных тогда музыкантов, объявить его алкоголиком, наркоманом или просто-напросто шизофреником. Но при этом в той же советской прессе периодически появлялись вполне грамотные с точки зрения музыкальной критики статьи о роке, в основном печатались они в журнале «Ровесник», авторами которых были достаточно популярный сейчас российский журналист и музыкальный критик Артемий Троицкий, а также Кастальский, Переверзев и другие. На фоне остальной журналистики это было чем-то вроде «луча света в темном царстве».

Были еще передачи на радио ВВС, которые в то время вел Сева Новгородцев, советский эмигрант, уехавший в Лондон и, по счастливой случайности, нашедший себя в английской радиожурналистике. Передачи эти нещадно глушились, поэтому были даже особо фанатичные любители, которые записывали их на магнитофон и потом по нескольку раз прослушивая, домысливали утерянные части услышанного текста, аккуратно переписывали их в тетрадки, которые пользовались в среде поклонников музыки огромной популярностью.

Любили ли мы советскую власть? Конечно же, нет… Но и особой ненависти она у нас не вызывала. Она была чем-то вроде старого маразмирующего деда, который уже не до конца понимал, чего же он хочет от нерадивых внуков, периодически завирался, но в целом вызывал не раздражение, а некоторую жалость. Правила были достаточно просты – государство делало вид, что говорит правду, мы же делали вид, что верим.

Мы не были диссидентами, потому что это было бессмысленно, хлопотно и к тому же чревато ненужными столкновениями с представителями власти, от которых мы старались держаться по возможности дальше, чтобы как можно меньше обращать на себя внимание государства.

По воскресеньям за памятником Джапаридзе к полудню собиралась толпа, разбитая на кучки по нескольку человек. Это был «черный рынок», на котором продавали книги, диски (тогда это еще был винил), постеры и прочую всякую всячину. «Книжники» обычно стояли отдельной кучкой, они были постарше и смотрели на нас, поклонников рок-музыки, несколько свысока. Диски, попадавшие в нашу страну окольными путями, тут же тиражировалась на бобины и компакт-кассеты, которые тоже становились предметом купли-продажи. Цена на виниловый диск, привезенный с Запада, могла доходить до 80 рублей, что по тем временам было суммой весьма серьезной.

Рокерская тусовка делилась по интересам – Beatles, Rolling Stones, Led Zeppelin, Deep Purple, Pink Floyd, Queen, Black Sabbath, Genesis. Причем, те, кто слушали интеллектуальный Pink Floyd, относились к остальным с легким пренебрежением. Эмоционально и музыкально сложный Led Zeppelin вообще мало кто понимал, а некоторые особо параллельные личности предпочитали Genesis, Yes, King Crimson и т.п.

Публика, которая тусовалась в этом сквере, была достаточно разношерстной. Там были и студенты, и инженеры, и просто дельцы от музыки. Коллекционирование виниловых дисков было весьма затратным увлечением, и для того, чтобы заработать на него деньги, почти все подфарцовывали. Это было не очень опасно, потому что митинги там не устраивали, никто не ходил с антисоветскими транспарантами и не пытался свергнуть власть. Но облавы время от времени все же случались, поэтому большинство приходило с пустыми руками, имея при себе лишь списки того, что хотели продать, которые при поимке не могли служить серьезной уликой…

Я не могу сказать, что эта среда была гиперкультурной, но большинство из тех, кто торговал пластинками, посещали концерты, кинофестивали, выставки, с ними можно было поговорить о кино и книгах, и у многих дома были достаточно приличные библиотеки.

В Баку пластинки, за редким исключением, попадали через Москву, и здесь все это записывалось на компактные кассеты или бобины, стоившие на порядок дешевле дисков. Японская техника была не у всех, и многие любители вынуждены были довольствоваться советскими кассетными магнитофонами. Они хуже звучали и быстро ломались из-за отвратительной механики. Фирменные кассеты стоили недешево – 9-10 рублей, но самое интересное заключалось в том, что вскоре после появления компактных кассет на Западе, в Азербайджане построили завод по их производству, и мы оказались «впереди планеты всей». Это было очень странно, тем более что в СССР кассетные магнитофоны выпускали только несколько заводов! Качество советских, в том числе и бакинских кассет было ужасное – при перемотке они свистели, жужжали, лента осыпалась, но для тех, у кого не было свободной «десятки» на японские, это был выход…

Тех, кто переписывал диски на кассеты, в нашем кругу называли «писаки» или «писатели». Их знал весь город – Лысый, Рыжий, Учитель, Одноглазый, Таракаша, Летчик, которого иногда называли Дирижабль. Одним из корифеев «писательского» дела в Баку был Лысый, знаменитый своей огромной коллекцией винила и дорогой аппаратурой. У него был совершенно потрясающий товарищ, исполнявший при нем роль консильери – Гоша, немного туповатый, но очень преданный и исполнительный, правда, исполнял он все не так, как надо… Он обитал где-то в районе синагоги на Первомайской и жил в коммунальной квартире вместе со старенькой мамой в небольшой комнате, разделенной занавеской…

В 1983 AC/DC выпустила новый диск – «Flick of the Switch». До моего товарища, который фанател от этой группы, дошел слух, что этот концерт появился у Лысого, и мы отправились к нему домой, в Докторский переулок. Лысый продавал этот диск за 80 рублей, что по тем временам было огромной суммой. Мой товарищ достал из кармана помятые купюры, которые он откладывал со стипендии, и так получилось, что у Лысого не оказалось пяти рублей на сдачу. Он долго рылся по карман и ящикам, а потом сказал: «Давай я тебе что-нибудь продам на пять рублей?» И вынул откуда-то яркий западный журнал, по-моему, «Time», на обложке которого красовался иранский шах. «Хочешь, купи его, – предложил Лысый, – смотри, Реза Пехлеви. Уже интересно!» Журнал мы так и не купили, но фразу запомнили…

Те, кто по-настоящему увлекался музыкой, мог не доесть, не допить, не погулять с подругой, но на сэкономленные деньги купить себе диск, и тогда наступал настоящий праздник! Лично для меня, помимо чисто музыкальных впечатлений, это была возможность приобщения к мировой культуре. С каждым новым диском ты чувствовал себя частью этого прекрасного недоступного мира. Почти так же ты чувствовал себя, когда покупал джинсы или «Marlboro». Это же были не просто штаны или сигареты! Это было неким посланием, что ты являешься частью западной цивилизации. И если на Западе надо было рекламировать те же Marlboro, то у нас любая вещь с надписью «Made in Japan» или «Made in England» повергала в шок, и все разлеталось на «ура».

Из всего западного многообразия нам были доступны лишь жалкие крупицы – недорогая техника, фирменная одежда и сигареты. Но это тоже надо было где-то доставать… Помню, как около кинотеатра «Низами» две старушки торговали сигаретами, нараспев зазывая клиентов: «Си-и-гарет, си-и-гарет»… Про знаменитую Кубинку знают все, но в Баку был еще один сюрреалистический персонаж, который всегда стоял около Азгостпроекта. Круглый год он носил пальто и кепку и выглядел, как бомж – землистого цвета лицо, странная речь и неопределенный возраст в диапазоне от семидесяти плюс-минус двадцать лет. Но он не был нищим, он продавал французскую парфюмерию! Именно у него я впервые в жизни купил Yves Saint Lauren за 70 рублей…

На закате советской власти министерство культуры то ли недоглядело, то ли решило сделать некоторое послабление, и купило у крупных звукозаписывающих компаний PolyGram и EMI лицензии на издание ряда дисков западной рок и поп-музыки. Среди первых вышли диски Manfred Mann и URIAH HEEP с концертом Innocent Victim. Этот диск, который почему-то перевели как «группа Урия Гип», вышел небольшим тиражом с цветной обложкой, на которой красовались мужики в цепях, браслетах и с накрашенными глазами. Для Советского Союза это был нонсенс! Позже появились Led Zeppelin, Deep Purple, Queen и, как ни странно, Yngwie Malmsteen. Кто и по какому принципу отбирал тогда исполнителей «удостоенных чести» ублажать слух строителей коммунизма, так и осталось загадкой. Все эти диски при цене 2 рубля 15 копеек, как правило, попадали «под прилавок» и продавались уже по ценам от 10 до 15 рублей.

Иногда к нам попадали пластинки из соцлагеря, которые назывались «демократы». Кстати, там попадались очень даже приличные группы, например, венгерская «Омега» или немецкая рок-группа «Puhdys».

В поведении и одежде мы старались подражать своим музыкальным кумирам, а что касается наркотиков, то, безусловно, мы знали, что западные рокеры их употребляют, причем, в страшных количествах. У нас же основным наиболее доступным наркотиком была анаша, само название которой вызывало брезгливое отторжение. Ну разве могло оно сравниться с романтичным звучанием ее западного аналога – марихуаной! Так что, анаша в нашей среде не пользовалась популярностью. Мы знали, что в определенных и не самых благополучных районах города она распространена, но у нас эта «травка» скорее ассоциировалась с тюремной эстетикой, а не с западным образом жизни, которому мы пытались подражать.

В нашей среде больше котировалась выпивка. И если везло, попадался какой-нибудь коньяк типа Napoleon, ром Havana club или виски VAT 69. Для нас все это были символы роскошной западной жизни, которой мы изо всех сил, зачастую комично и нелепо, старались соответствовать. Причем, когда содержимое бутылки кончалось, ее не выкидывали и заливали туда какой-нибудь местный коньяк. Трепетное преклонение перед западными вещами иногда доходило до абсурда. Однажды мои знакомые, вернувшиеся из-за границы, торжественно водрузили пустую жестяную банку от Coca-Cola среди хрусталя и фарфора…

В то время в СССР завозили и кубинские сигары, которые никто не курил. Стоили они копеек 60, и если в США на них было эмбарго, то Советский Союз с Кубой дружил. Я помню, как в нашем гастрономе эти сигары горами лежали около кассы, и кассирша пыталась их всучить каждому мужчине. Мы их никогда не покупали, потому что сигары у нас ассоциировались с карикатурами толстопузых буржуев в блестящих цилиндрах из журнала «Крокодил», да и никто толком не знал, как правильно курить сигары и зачем это вообще делать.

В моей нынешней реальности, к сожалению, практически не осталось людей из той музыкальной тусовки. Большинство из них исчезло каким-то странным образом, растворившись в пространстве и времени, а ведь когда-то в молодости эти связи казались нам прочными и незыблемыми. Из моих старых друзей, с которыми меня объединяла любовь к музыке, на данный момент в нашем городе осталось только двое. К сожалению, встречи наши бывают недолгими и становятся все реже…

Через какое-то время на смену винилу пришли CD-диски, меньшие по размеру и гораздо более надежные, при этом они были начисто лишены магического обаяния. Виниловые диски были своеобразным произведением не только музыкального, но и полиграфического искусства. Их можно было не только слушать, но и часами рассматривать их обложки. Во многих из них были вкладки с текстами песен (благодаря чему многие тогда, в том числе и я, довольно сносно выучили английский). Иногда попадались плакаты, открытки, а в одном из дисков Led Zeppelin была даже волшебная вкладка, поводив по которой влажной чистой кисточкой, можно было превратить ее из черно-белой в цветную. Виниловые диски в процессе эксплуатации постепенно приобретали легкое шипение (в нашей среде это называлось «песок»), что делало их в каком-то смысле живыми и достаточно хрупкими существами. Обращаться с ними нужно было бережно, они требовали к себе уважения. Многие коллекционеры сами упаковывали конверты собственных дисков в дополнительный целлофан, дабы на обложке не оставалось следов от пальцев.

Кто-то сказал, что Советский Союз развалили видеомагнитофоны. Наверное, в этом есть доля правды. Но сначала западная культура проникла в СССР через музыку, и лишь затем наступила эпоха видео. И наиболее обеспеченная и продвинутая часть городской молодежи тут же подхватила этот тренд…

Мой отец иногда выезжал за границу. Вначале это были социалистические страны, из которых он почти ничего не привозил из-за мизерного количества обменных денег. А в 1985 году папа впервые поехал в США в составе советской делегации. Долгое время эта поездка была под большим вопросом, потому что в то время это было сродни полету на Марс. Когда наконец папина кандидатура была утверждена, я попросил его только об одном – купить мне видеомагнитофон. Мне казалось, что он отнесется к моей просьбе несерьезно, но надежды я не терял. Для этого я упрашивал маму, чтобы она посодействовала моей просьбе, приводя убийственные доводы, что мне, как студенту института искусств, надоело скитаться по знакомым, чтобы посмотреть необходимое для моего образования кино. А потом я очень долго и скрупулезно объяснял отцу, чтобы он не перепутал системы, иначе видеомагнитофон не будет работать в нашей действительности, написал подробную инструкцию и умолял не сдавать его в багаж…

Отец уехал в Америку, и началось томительно ожидание. Две недели я думал только об одном – привезет или не привезет? В один из этих мучительных дней я вернулся с занятий, и мама мне сказала: «Папа звонил… Он купил тебе видеомагнитофон». От этой новости я чуть не потерял сознание! После этого время вообще перестало идти… В ночь перед папиным приездом мне приснился чудовищный сон – как будто он положил передо мной маленькую коробку: «Это твой видеомагнитофон». Но в коробке оказался обычный недорогой кассетник. Достав его, я вдруг с ужасом понял, что он вдобавок сделан из папье-маше, которое начало расползаться в моих руках…

По счастью на этот раз отец все сделал, как я просил, потратив на это почти всю обменянную валюту – он привез «правильный» видеомагнитофон и не сдал его в багаж. Вожделенную коробку с надписью «Toshiba» я обнял так, как, наверное, обнимают долгожданного ребенка. В этот день у меня началась другая жизнь…

Когда в стране началась перестройка, я отнесся к этому не слишком серьезно, наверное, потому что пущенная тогда в обиход фраза «Социализм с человеческим лицом» казалась мне таким же оксюмороном, как и словосочетание «научный коммунизм»…

Дважды в год нас, студентов института искусств, водили на демонстрации. Один из наших преподавателей рисовал огромные портреты коммунистической «троицы» – Маркса, Энгельса и Ленина. Затем эти гигантские холсты крепили на мощные подрамники, и нести их доверяли самым здоровым ребятам, в основном, скульпторам. Нам раздавали всякую дребедень, типа шариков и искусственных цветов, выстраивали в колонну, и начиналось шествие к центру города. На 7 ноября почему-то всегда была отвратительная погода с ветром и дождем. Помню, как однажды сильный порыв ветра превратил гигантские портреты вождей в самые настоящие паруса, и чтобы удержать их, ребята стремительно понеслись за надувшимися вождями по улице Мамедалиева в сторону Пассажа… Это было весело и не более того… О политике мы почти всегда говорили с иронией, ведь моя молодость совпала с пиком маразма советской власти, с ее бесконечными съездами, пленумами и прочей чепухой. Живя в Союзе, мы находились в состоянии некоей внутренней миграции, чему очень способствовал западная музыка, переводная литература, зарубежные фильмы и клипы…

Знаменитая фраза «В СССР секса нет!», появившаяся тогда на одном из ток-шоу, отнюдь не абсурдная, как может показаться на первый взгляд, а имеет под собой вполне реальные корни. В СССР его действительно не было, так как секс означал совсем не те интимные отношения, которые происходят между мужем и женой в спальне под одеялом, а нечто вызывающее, непристойное. Секс ассоциировался с иногда попадавшимися в фильмы кадрами, где действие происходило в стрип-барах, на улицах «красных фонарей» и т.п. Это были запрещенные в Союзе журналы, типа «Playboy» и «Penthouse», за которые можно было попасть за решетку или, как минимум, получить очень крупные неприятности.

На мой взгляд, свобода – понятие абстрактное. Если я нахожусь на необитаемом острове, то, в каком-то смысле, я абсолютно свободен, потому что мне нечего нарушать. Свобода определяется числом запретов, и чем больше запретов ты нарушишь, тем свободнее ты себя чувствуешь. Отсюда и рок, и джинсы, и прочие элементы западной культуры, которые мы пытались копировать и перенимать. И не всегда это было безопасно, потому что в СССР с появлением видеомагнитофонов за вполне невинный фильм типа «Девять с половиной недель», «Эммануэль» и прочие могло последовать весьма суровое наказание. Владельцев видеомагнитофонов ловили следующим образом. Советское телевидение отключали где-то в полночь, и когда «люди из органов» замечали поздней ночью мерцание телеэкрана в каком-то окне, они заходили в подъезд, вынимали пробки, и в доме отключался свет. Кассета, естественно, застревала в видеомагнитофоне. Потом свет включали, устраивали обыск, и не дай бог, если на изъятой кассете было что-то противоречащее понятию советской морали…

Однажды мы с сыном зашли в магазин электроники. Увидев новый тонкий DVD player, я вдруг вспомнил, как много лет назад в Москве зашел в «Березку». Я стоял и смотрел на видеомагнитофон, и между нами была непреодолимая пропасть прилавка… Он стоил несколько тысяч, и эта сумма вообще не сопрягалась с моими возможностями в обозримом будущем. Я смотрел на этот магнитофон, но не как в музее, где ничего не продается, и понимал, что эта вещь рано или поздно будет кому-то принадлежать. Но это буду не я…

Я все-таки купил этот DVD player, стоивший по нынешним временам очень небольших денег, где-то в районе пятидесяти манат, несмотря на то, что мой сын смотрел на меня, как на великовозрастного идиота. «Зачем тебе еще один, у нас и так в каждой комнате по плееру?» – спросил он. Я сказал, что покупаю его не себе, а тому мальчику, который остался в моем детстве и который смотрел на него, как на недосягаемую вершину. Не уверен, что сын меня понял…

Если бы мне тогда, в моей молодости кто-то сказал бы, что в будущем у меня будет большой телевизор, коллекция дисков и иномарка, я бы подумал, что, наверное, стану миллионером…

С началом эпохи видео появилась еще одна возможность приобщения к мировой культуре, от которой мы были заботливо ограждены. Теперь мы могли не только слышать, но и видеть концерты и клипы любимых музыкантов, копировать их стиль в одежде и поведении. Многие из моих сверстников и друзей, в том числе и я, стали пробовать играть на гитаре. Купить сколь либо приличную гитару в то время было практически невозможно, и пределом мечтаний были чешские или польские инструменты. Звучали они весьма посредственно, но так как их подключали через советские усилители к советским же колонкам, почувствовать эти недостатки было очень сложно, да и сравнивать было не с чем.

Как-то в Баку приехала одна из первых разрешенных рок-группа «Автограф». На афишах так и было написано – «Рок-группа». После привычных надписей «ВИА» эти слова выглядели почти как антисоветский лозунг. Играли они вполне прилично, но, увы, не имели нормальной концертной аппаратуры, из-за чего звук не соответствовал принятым у рок-групп гремучим стандартам.

Приезжала также достаточно обласканная властью и потому богатая группа «Земляне». Вся сцена была заставлена дорогой аппаратурой, на подставках красовалось бесчисленное количество гитар, синтезаторов и прочих недоступных обычному музыканту западных инструментов. Концерт начался с какой-то странной полу-патриотической песни, гитарное вступление которой было полностью скопировано с одной из композиций английской группы QUIET RIOT. Это было единственный запоминающийся момент всего шоу. Потом последовали песни из серии «Земля в иллюминаторе», «Каскадеры» и тому подобная советская оптимистическая чушь. Помню, как сидевший рядом товарищ, с завистью глядя на сцену, произнес фразу, впоследствии ставшую в наших кругах крылатой: «Гитары фирменные, синтезаторы фирменные, усилки фирменные, единственное, что их губит – то, что пальцы советские».

90-е годы положили конец нашей беззаботной жизни. Может быть, где-нибудь в российской глубинке сначала никто и не заметил, что СССР распался, но у нас все происходило очень плохо из-за карабахских событий. В то время я работал в редакции газеты «Салам» и в Союзе дизайнеров и понемногу пробовал заниматься бизнесом. Это было сумбурное во всех отношениях время, но самое удивительное, несмотря на весь ужас, жизнь не прекращалась. Мы могли днем пойти на митинг, а потом где-нибудь собраться и посмотреть кино или пойти тусоваться в бар. По-прежнему отмечали дни рождения, доставали продукты, слушали музыку, влюблялись, женились, разводились. Но люди стали уезжать… Однажды я встретил на улице приятеля, который на мой вопрос «Как дела?», коротко ответил: «В августе»…

Мне уезжать почему-то не хотелось. Видимо, несмотря на молодость, я понимал, что все эти трудности преходящи, и рано или поздно в Азербайджане все нормализуется. Мы уже пережили вторжение войск, 20 января, комендантские часы, и было понятно, что хуже не будет. Ну, не может же быть ядерной войны?!

Говорят, что ностальгия, это когда хочешь вернуться, но некуда.

Сегодня, когда путешествовать по миру не представляет особой сложности, если бы мне предложили на выбор оказаться в любой из стран или хотя бы на неделю попасть в Баку периода своей студенческой молодости, я, безусловно, выбрал бы второе…

Тот город не ассоциируется у меня с политической системой. Была страна со своими законами, мы жили по своим законам и пытались обходить то, что казалось нам дурацким или нелепым. К счастью, не было лагерей и расстрелов, и мы рассказывали политические анекдоты, слушали по ночам «Голос Америки» и гордились новыми джинсами и магнитофонами.

Я бы с удовольствием попал в то время, где каждый уголок города имел свои, особенные ароматы, от которых сегодня все пытаются избавиться… В том Баку когда ты заходил в какой-нибудь итальянский двор, то сразу же понимал, что кто-то варит белье, а кто-то готовит долму или жарит котлеты.

Я помню запах моего школьного ранца и деревянного пенала. Я очень хорошо помню, как пах журнал «Смена», который печатали на хорошей глянцевой бумаге… А как убийственно пахла новая японская аппаратура, когда ты открывал коробку! Но самый обалденный запах был у абшеронских дач. У меня до сих пор осталось стойкое ощущение, что самую вкусную яичницу с помидорами можно приготовить только на даче в черной чугунной сковородке. И на столе обязательно должны быть ароматный тяндир с подгоревшим краешком и посыпанные крупной черной солью огурцы, нарезанные вдоль, и ни в коем случае не кружочками…

Как-то в одном интервью у Отара Иоселиани, который в свое время эмигрировал во Францию, спросили, что он думает о развале Советского Союза, Иоселиани грустно ответил: «Мне очень печально, что рухнула последняя надежа человечества о создании сколь либо справедливого общества».

Все-таки главной целью СССР было построение социально равноправного государства, но человеческая природа, как всегда, не выдержала испытания. И все же, несмотря на весь пропагандистский бред, это была молодость с массой приятных вещей, интересных событий и людей, которых я любил…

Помнится, один из моих приятелей рассказал мне древнюю историю, которой мне почему-то захотелось закончить это достаточно сумбурное повествование. К нему, занимавшемуся в советские времена аудиозаписью, как-то зашел один из его соседей, милиционер, периодически записывавший у него кассеты, которые он слушал в своих «Жигулях». Следует отметить, что этот сосед практически не говорил по-русски, и музыкальные пристрастия его в основном составляли песни из индийских кинофильмов и местная мейхана. «Запиши мне что-то ангиринальное, – попросил он, – а то старый кассеты совсем уже надоел». (Здесь и далее сохранена орфография оригинала). Приятель мой, удивленный данной просьбой, решил приколоться и записал ему концерт Pink Floyd (Wish you were here). На следующий день сосед вернулся и совершенно ошалевшим тоном спросил:

– Что это ты записал, есть еще что-нибудь такой же?

Мой приятель, совершенно пораженный таким поворотом событий, сказал:

– Да, есть другие концерты этой группы.

– Ала, сян мяним джаным, срочно запиши все!

– Хорошо, – ответил он удивленно, и сосед, радостно сделав заказ, стал спускаться по лестнице. Тут мой приятель, распираемый любопытством, не выдержал и крикнул ему вслед:

– Тофик, скажи мне, пожалуйста, а что тебе так понравилось?

На что тот, на ходу обернувшись, ответил:

– Слова…

 

Ильгар Асланов,

дизайнер, искусствовед

Книги->Книга «СССР : плюсы и минусы»