Октай Зульфугаров

«Жизнь наша делится на две эпохи: первую проводим в будущем,

а вторую в прошедшем».

Н. Карамзин

СВЕТЛЫЙ ПУТЬ

Прошло более двадцати лет после распада СССР, но многие, в том числе и я, все еще продолжают жить воспоминаниями. Возможно, причину этого надо искать в прошлом… Мы жили в эпоху грандиозных свершений – победа в войне, первые полеты в космос, великие стройки. Мы любили свою страну со всеми ее плюсами и минусами…

Баку конца 20-х годов… Веселый, дружный, открытый… Родился я в 1929 году, в знаменитом азизбековском роддоме, в котором моя мама работала акушеркой. Но жизнь так сложилась, что мои родители развелись, и меня воспитывала бабушка. Мама время от времени навещала меня. Помню, когда я был маленьким, ей дали бесплатную путевку в Новый Афон, и мы поехали с ней отдыхать… Беззаботное, счастливое время…

Мои школьные годы были такими же, как и у всех советских детей – я был октябренком, затем меня приняли в пионеры, а потом я стал убежденным и активным комсомольцем. В школе нам постоянно давали билеты за 10 копеек и обязывали ходить в ТЮЗ. Сначала нам это казалось очень скучным, неинтересным, и мы старались увильнуть от этих культпоходов. Но через год мы уже не представляли своей жизни без нового спектакля или концерта! Класс у нас был очень дружный. Конечно же, всякое бывало – мы и дрались, и ссорились, но чтобы кто-то из нас курил или бездельничал? Нет, такого не было! Во всей нашей школе был только один отпетый хулиган, остальные же ребята относились к педагогам с огромным уважением.

Во время войны нас постоянно переводили из школы в школу, потому что в наших зданиях размещали военные госпитали. Так что я успел сменить несколько школ – 18-ая, 14-ая, 171-ая, поучился отдельно с мальчиками, потом нас объединили с девочками. Конечно же, когда такая чехарда, трудно учиться на все «пятерки». Но наши учителя относились к нам, как к своим детям, и если ты не успевал по какому-то предмету, педагог оставлял после уроков, а иногда даже приглашал к себе домой и занимался дополнительно. Какие деньги, какие подарки? Об этом даже речи не было! Педагоги в советское время было очень уважаемыми и достойными людьми. Максимум, как можно было выразить свое уважение к учителю – это были цветы, да и то, не все могли себе это позволить…

Жили мы с бабушкой очень скромно. Иногда мы кушали как цари, иногда как нищие. Разве я мог кому-то платить за занятия? Когда мама привозила нам из района яблоки и конфеты, я мог преподнести педагогу небольшой кулек фруктов. И не потому, что кто-то на это намекал, а из чувства глубокого уважения к их труду и в благодарность за то, что они с нами так возились.

Во время войны мы получали хлеб по карточкам – 300 грамм черного хлеба на человека, и я ночи напролет простаивал в очередях. В городе было голодно… Сад 26 Бакинских комиссаров весь был изрыт окопами – немцы наступали так стремительно, что их ждали даже в Баку. Все стекла в домах были заклеены бумажными полосками крест-накрест. Сам город не бомбили, но воздушный бой я однажды все-таки увидел. Летом 43-его года я проводил летние каникулы в Кубе. Как-то раз мы пошли с ребятами на речку. Вдруг смотрим, летит немецкий самолет, и тут же услышали, как начали стрелять наши зенитки. Самолет подбили, он начал падать, и мы увидели, как из него выпрыгнули две фигурки парашютистов. Они упали очень далеко от нас, на худатскую дорогу. А мой дядя тогда служил в дивизии, которая была расквартирована в Кубе. Их подняли по тревоге, и после недолгих поисков двух молодых летчиков, поляков, доставили в местный отдел НКВД. Дядя потом рассказывал, что у них нашли подробные карты Баку. Это был самолет-разведчик…

Но в моем детстве были и грустные моменты… В 1942 году я некоторое время жил в Кубе с мамой и отчимом, который работал врачом. Однажды у них в поликлинике состоялось какое-то собрание, а когда оно закончилось, близкий друг моего отчима подошел к портрету Сталина и выругался. Наверное, у него в семье кто-то пострадал. Ночью его забрали и дали 10 лет без права переписки…

Я почему-то всегда думал, что мой отчим шпион, потому что у него было два паспорта – иранский и советский, и он все время ругал Сталина. Ужасные вещи рассказывал и мой дядя, командир-артиллерист. Естественно, я ничего не понимал, но постоянно слышал эти разговоры – этого расстреляли, того посадили, выслали. А я-то был истинным комсомольцем и активистом, и в моей голове это никак не укладывалось – почему же у нашей родины столько врагов?

Однажды, я тогда уже был молодым человеком, мы с друзьями отдыхали в Кубе и решили набрать себе яблок в колхозном саду. Один из нас начал трясти яблоню, что категорически запрещалось – собирать и кушать то, что упало, можно было сколько угодно, а вот собирать урожай было нельзя. Я даже знал одну женщину, которой за два килограмма собранных яблок дали два года тюрьмы. А за опоздание вообще могли дать пять лет… Сталинский режим был беспощаден…

В 16 лет я отправился поступать в музыкальную школу. Вообще-то, сначала я хотел стать врачом и продолжить семейную династию. Но однажды мама рассказывала мне историю про Большой театр, а потом мечтательно добавила: «Ох, Октай, я так мечтаю увидеть тебя на сцене»… Когда мне было четыре года, мы поехали в Москву, и мама повела меня на оперный спектакль в Большой театр, где мой дядя, Мамед Алиев, работал театральным художником. Он часто ездил за границу и привозил мне невиданные в Советском Союзе надувные резиновые игрушки. В 37-ом году его расстреляли как врага народа… А тогда, в 1933 году, я был очаровательным четырехлетним малышом, и когда началась увертюра, я вскарабкался на кресло и начал размахивать руками как дирижер. Услышав эту историю, я тут же отправился осуществлять мамину мечту в 1-ую музыкальную школу, где директором была ученица Узеира Гаджибекова Фатма ханум Зейналова. Увидев мою высокую долговязую фигуру, она сказала: «Сынок, тебе уже поздновато поступать. Ну, ладно, приходи, что-нибудь придумаем». Единственным педагогом из многочисленной приемной комиссии, кто изъявил желание принять в свой класс такого переростка, оказался виолончелист и дирижер Русского драматического театра Яков Давыдович Мюллер. Он занимался со мной дома, потому что из-за сахарной болезни у него не было одной ноги и одного глаза. А через пару месяцев я достиг таких успехов, что не только стал его помощником, но и начал зарабатывать репетиторством. Когда я заходил в школу, родители здоровались со мной, как с молодым педагогом.

Мало того, что в музыкальную школу меня приняли меня безо всякого «блата», так Фатма ханум отдала мне свои талоны на бесплатные обеды в Старый интурист – уха, овощной салат и кусок черного хлеба. Она это сделала, потому что я был самый лучший ученик. Я учился, как «зверь», и семилетнюю музыкальную школу окончил за два с половиной года! День и ночь я занимался на виолончели в нашей крошечной восьмиметровой комнате на Полухина, и до такой степени измучил всех соседей, что они стали грозит мне судом… Не всерьез, конечно, но в маленьком итальянском дворе, где идеальная слышимость, душераздирающие звуки виолончели даже ангела вывели бы из себя…

Фатма ханум Зейналова, видя мои успехи, позвонила в музыкальное училище, и вскоре меня вызвали на прослушивание к замечательному музыканту и педагогу Александру Семеновичу Шварцу. Он меня внимательно прослушал и сказал: «Давайте возьмем его условно»… Так я стал студентом музыкального училища, которое в то время находилось на первом этаже консерватории. И, несмотря на то, что был «условным» студентом, вскоре Александр Семенович подготовил меня к отчетному концерту в филармонии, где я сыграл сложнейшее произведение итальянского композитора Боккерини. На этом концерте мама впервые увидела меня на сцене и заплакала: «Спасибо, сынок, ты осуществил мою мечту»…

Где бы я ни учился, меня везде награждали, и обо мне пошла слава, что я отличаюсь необыкновенным талантом. Надо сказать, что в то время педагоги относились к своим ученикам по-отечески. Например, Шварц часто занимался со мной у себя дома. А после занятий говорил своей жене: «Принеси-ка ему какао и тортик». Мало того, что меня подкармливали, они даже деньги мне давали! Помню, как жена Шварца иногда у меня спрашивала: «Октай, тебе деньги не нужны?» «Вообще-то было бы неплохо, а то до стипендии еще далеко», – отвечал я. Она мне одалживала небольшую сумму, а когда я пытался вернуть ей долг, она никогда его не брала… Вот такие были педагоги в Баку…

Как я уже сказал, музыкальное училище тогда располагалось в здании консерватории, и мы часто видели Узеира Гаджибекова… Однажды я отправился перекусить в буфет и вдруг смотрю, навстречу мне спокойной, неторопливой походкой идет Узеир бек… «Такой случай может больше не представиться», – подумал я. И, набравшись смелости, заговорил с ним на азербайджанском языке:

– Узеир бек, здравствуйте!

Он обернулся:

– Салам, оглум, салам. Ты где учишься?

– В училище.

– А на каком инструменте играешь?

– На виолончели…

– О-о-о… Учись хорошо, у тебя есть будущее…

Улыбнулся и пошел дальше. А я так и остался стоять с раскрытым ртом. Этот великий человек, выдающийся композитор разговаривал со мной, неизвестным ему мальчишкой, спокойно и мягко, как отец…

В студенческие годы профсоюзный комитет консерватории выделил мне бесплатную путевку в санаторий Кисловодска. А на последнем курсе меня направили в один из подмосковных Домов творчества, куда съезжались молодые композиторы со всей страны. Атмосфера там была потрясающая – прекрасная еда, замечательная природа, консультации выдающихся музыкантов, интересные творческие вечера. А потом у молодого композитора, в качестве финансовой поддержки, покупали музыкальное произведение и платили гонорар! Честно говоря, в то время я жил почти как при коммунизме – бесплатное образование и отдых, небольшие, но регулярные гонорары, постоянное исполнение моих произведений, поддержка со стороны известных педагогов и композиторов. Надо сказать, что Узеир бек в свое время пригласил в Баку массу профессоров из Ленинграда и Москвы – Шварц, Британицкий, Зейдман, Турич, Князьков и многих, многих других. Некоторые остались здесь навсегда, и стали настоящими бакинцами…

После смерти Шварца я перешел в класс профессора Турича. Из меня готовили виолончелиста, но еще на последних курсах музыкального училища я уже начал тайно заниматься композицией, и умудрился в 1949 году к 70-летию Сталина получить на конкурсе премию за свою песню, которую спел солист оперного театра Фируддин Мехтиев. На третьем курсе консерватории я вообще перестал готовиться к урокам Турича и целыми днями сочинял музыку. А чтобы мне не влетело от педагога, каждый раз перед уроком надрезал лезвием струны, и они оглушительно лопались. Один раз, второй, третий… Со мной на курсе учился мой друг, виолончелист Феликс Кулизаде. Когда я в очередной раз не явился на занятия, Турич у него спросил:

– А чем это Октай занимается? Он что, в карты играет или с девушками встречается? Почему он не готовится к занятиям?

– Вы знаете, – сказал Феликс, – он занимается композицией.

– Как это?! А что он написал? – воскликнул Турич.

– Элегию памяти своего учителя Шварца, – ответил Феликс и начал ее играть. Видимо, я написал неплохую музыку, потому что Турич прослезился…

А когда я наконец-то пришел к нему на урок, Турич взял меня за руку и отвел к Кара Караеву, который тогда уже был ректором консерватории: «Кара Абульфазович, он может стать хорошим виолончелистом, но он не хочет им быть, потому что занимается композицией. Я прослушал его пьесу, и она мне очень понравилась». Караев назначил мне встречу на 31 декабря за три часа до Нового года! Мои друзья – Феликс Кулизаде, певица Авербах и Мурад Тагиев выучили мои произведения, и я их всех пригласил к Караеву в кабинет. Он внимательно прослушал мои сочинения и сказал: «Ну что, я тебя поздравляю с композиторским факультетом». Я чуть не закричал от радости, потому что если бы мне пришлось сдавать экзамен, точно провалился бы, так как очень уж слабо знал тогда теорию.

Прошло несколько дней, и вдруг меня взывает Караев:

– Ты почему не ходишь ко мне на занятия? В чем дело? У кого ты хочешь заниматься композицией?

А тогда все студенты мечтали попасть к нему в класс. И тут я говорю:

– У Зейдмана… (Ох и глупый я был тогда…)

– Знаешь что? Ты первые шаги делай у меня, а потом иди к кому хочешь, – сказал Кара Абульфазович.

И тут я «сделал ему одолжение» и согласился… Это было мое счастье, моя радость, моя гордость – Кара Карев, уникальный педагог и гениальный композитор!

А потом в Баку на съезд приехал Дмитрий Дмитриевич Шостакович, учитель Караева. В честь съезда состоялся концерт из студенческих произведений, и последним номером сыграли мое «Трио». Зал аплодировал пять минут… Это были самые счастливые минуты моей композиторской жизни… Когда Шостакович давал интервью газете «Молодежь Азербайджана», он сказал обо мне очень теплые слова: «Чтобы не вскружить голову молодому композитору Октаю Зульфугарову, хочу сказать по секрету. После того, как прослушал концерт студентов, я был очень-очень уставшим. Но при первом же появлении звуков «Трио» Зульфугарова, я приободрился и как молодой юноша, до конца дослушал это произведение. Оно тронуло сердца всех слушателей». Для меня это была высокая награда, и я посвятил это «Трио» Дмитрию Дмитриевичу Шостаковичу…

Однажды я написал концерт для виолончели с оркестром, и когда Кара Караев его прослушал, сказал: «У тебя веселая, игривая музыка. Попробуй написать что-нибудь для детей». Легко сказать – пиши для детей! Но к словам своего великого учителя я прислушался… Для того, чтобы прочувствовать детишек, я стал ходить в детсад №100 около Старого универмага и познакомился с его директором Азизой ханум. Так, с легкой руки Кара Караева я начал писать музыкальные произведения для детей. А потом, когда подросла моя дочка Лейла, мы с ней начали вступать, причем совершенно бесплатно. Про нас даже сняли два фильма, в который вошли мои детские песни: один был московский «Здравствуй, Лейла», а другой снял Октай Бабаев – «Лейла и ее друзья».

Баку 50-60х годов… Джаз, набриолиненые коки и «бродвей» на Торговой… У нас была целая компания стиляг – Феликс Кулизаде, Вова Владимиров, Заур Шихалиев. У портных мы шили себе модные костюмы, мазали бриолином волосы, надевали шляпы, пестрые галстуки и отправлялись на Торговую. Помню, как Вову Владимирова один раз даже хотели исключить из комсомола за его увлечение джазом, который в те годы был категорически запрещен, так как считался буржуазной музыкой. Но, несмотря на все гонения, в каждом бакинском кинотеатре был свой оркестр и шикарные музыканты, самым знаменитым был оркестр Рауфа Гаджиева в кинотеатре «Вятян». Кстати, Феликс один раз приглашал меня поиграть в одном из них, но я гордо отказался. Он, парень из состоятельной семьи, подрабатывал в оркестре, а я порой не мог найти денег на хлеб, но посчитал такой заработок не очень достойным…

Стиляг время от времени пытались «приструнить», и у нас это вызывало бурную реакцию. Помню, сидим мы как-то раз на «двухчасовке» в консерватории, вдруг открывается дверь, и в аудиторию входит Заур Шихалиев в телогрейке, ушанке и стоптанных солдатских ботинках. Накануне его, Вову Владимирова и других ребят разгромили в какой-то газетной статье, и Заур в знак протеста явился в таком карикатурном «пролетарском» виде. Словом, вся консерватория хохотала до слез… Мы вообще много хохмили. Однажды на выборах наш сокурсник Рауф Абдуллаев вычеркнул чье-то имя и в виде хохмы написал «Эйзенхауэр». Боже, что тут началось! В консерватории чуть ли не целая бригада криминалистов сверяла почерки, и Рауфа вычислили… К счастью, эту историю, которая могла сломать ему жизнь, как-то замяли…

Мне посчастливилось несколько раз в составе делегации творческих работников сопровождать Гейдара Алиевича Алиева в его поездках по районам. В одну из таких поездок он собрал всех нас в Евлахе и начал с нами беседовать. Кто-то рассказывал ему про свои музыкальные сочинения, кто-то про выставки и новые романы. И тут вылез я:

– Гейдар Алиевич, можно сфотографироваться с вами на память?

– Ты же меня все время щелкал во время поездки? – удивился Алиев.

– Ну, это же были любительские фотографии, а вот наш Яшар, как профессиональный фотограф, сделает хороший снимок, – продолжал я настаивать.

– Хорошо, – сказал Гейдар Алиевич, – когда вернемся в Баку, напомните мне об этом на вокзале…

И он сдержал свое слово! Когда я отправился за фотографиями в АПН, там мне сказали, что поступило указание никому кроме меня их не отдавать…

Я прожил счастливую жизнь во всех смыслах этого слова – у меня прекрасная семья, замечательные дети, да и в плане творчества мне многое удалось сделать… С течением времени советское прошлое начало обрастать множеством привлекательных черт. По большей части люди ничего не придумывают и даже не додумывают. Мы были большой единой страной. У нас была дружба народов. Можно было поехать в любую часть этой страны, и нас там принимали как родных. У нас была замечательная наука, прекрасный спорт, великолепная система образования, бесплатная медицина. Даже те жизненные моменты, которые раньше вызывали раздражение и даже протест, теперь вызывают умиление… Ведь это было время молодости, когда даже самые горькие слезы мгновенно сменялись веселым смехом, и вся жизнь была еще впереди…

 

Октай Зульфугаров,

композитор

Книги->Книга «СССР : плюсы и минусы»