Октай Мир-Касым

«Всякая истина, о которой умалчивают, становится ядовитой»

Фридрих Ницше

ДОРОГА, ДЛИНОЮ В 70 ЛЕТ…

За последние годы произошло впечатляющее переосмысление прошлого, и многие люди оказались перед лицом чудовищной бездны трудноразрешимых загадок. Теперь каждый должен самостоятельно ответить на главный вопрос – кто я? С чем пришел в этот мир? Я счастлив, что за моим «я» стоит достойный род, образующий прочное «мы»…

Обе ветви, из которых впоследствии возникла наша семья, относились к разряду противников СССР. Этому способствовало не только их происхождение, но и тот высокий уровень морали, который позволил им выстоять среди кровавых политических бурь и сохранить бесценные вековые традиции…

Мой дедушка со стороны мамы, Искендер-бек Ахундов, был известным адвокатом и представлял очень уважаемый бекский род. В период демократической республики он был избран в Парламент. Бабушка принадлежала к очень знатному клану Байрамалибековых. Естественно, в такой среде основной упор делался на хорошее воспитание и образование.

Начну с отцовской линии… Мой папа получил начальное образование в медресе. Дед настолько гордился его успехами и талантом, что прочил ему пост шейх-уль-ислама.

Но папа спутал все его планы – вопреки желанию деда он проявил интерес к светскому образованию и тайком поступил в гимназию. Дед в наказание изгнал непокорного сына из семьи. Потом он его, кончено же, простил… Так что, мой папа с ранних лет привык всего добиваться самостоятельно. Он блестяще владел арабским, персидским, русским, немецким языками и немного знал французский. Благодаря своим знаниям и талантам, папа имел возможность оплачивать съемную комнату на деньги от частных уроков. Окончив гимназию, он поступил в Новороссийский университет в Одессе, который окончил в 1913 году, став врачом за год до начала Первой мировой войны. Кстати, в качестве полевого хирурга папа был участником двух мировых войн…

В 1918 году, когда в Азербайджане образовалась первая демократическая республика, по инициативе правительства в европейские университеты было направлено довольно много молодых азербайджанцев. В этом числе были два моих дяди – брат папы, Мир Зейнал Абдин, и Аждар Ахундов – мамин брат… Через два года, когда Республика была захвачена большевиками, эти студенты остались фактически бесхозными. Потом новый режим разыскал этих студентов через их родственников и предложил оплачивать их обучение, чтобы затем они вернулись на родину готовыми специалистами. На родине, тем временем, вовсю процветала шпиономания, поэтому часть молодых людей решила не возвращаться, а те, кто приехали, были под жесточайшим контролем.

Дядя Аждар вернулся, и его постоянно вызывали в чекистское ведомство, к счастью, без последствий, ведь он был вне политики и преподавал французский язык в сельской школе на Апшероне.

В роду моей мамы национальные традиции и европейское светское воспитание уживались самым естественным, органическим образом. Сегодня в Баку приезжает такое количество иностранцев, что мы их почти перестали замечать. А в 30-50-годы мой дядя Аждар на фоне общей серости и нищеты выглядел даже не иностранцем, а каким-то марсианином благодаря своей аристократической стати, изысканным манерам и необыкновенно элегантной одежде.

В молодости дядя Аждар объездил, обплавал, если можно так выразиться, половину земного шара, вплоть до Бразилии, где ему пришлось трудиться на каких-то нефтяных заводах. Правда, на другой конец земного шара он попал не по своей воле… После падения Азербайджанской демократической республики, перестали оплачивать обучение наших студентов за рубежом. Естественно, первое время они пребывали в страхе и неведении, а затем им пришлось самостоятельно зарабатывать на жизнь. Так, в 20-е годы дядя Аждар устроился рабочим на завод Рено, и, надо сказать, был довольно бездарным работником. Он очень смешно о себе рассказывал, как все время ломал сверла, и, в конце концов, его выгнали. Тогда он нанялся маляром на Эйфелеву башню. «Нижние этажи, – говорил он, – поручали французам, а гастарбайтеров загоняли на верхотуру, где ветер качал нас в разные стороны, и жутко кружилась голова, но я должен был как-то зарабатывать». Потом дядя Аждар нанялся матросом на судно, которое шло в Южную Америку. Но как только корабль прибыл в пункт назначения, наниматель уволил всех матросов и бросил их в Бразилии. Только через долгое время дяде удалось скопить деньги и, вернувшись в Европу, продолжить учебу во Франции уже на большевистские средства…

Мой отец, Мир Асадулла Мир Алескер оглы Миркасимов, в результате своей научной и общественной деятельности явился создателем и первым президентом Академии Наук Азербайджана. Но проработал в этой должности недолго – несмотря на настойчивые предложения Мирджафара Багирова написать заявление о вступлении в коммунистическую партию, папа этого так и не сделал. А когда в 1947 году Багиров поставил этот вопрос категорически и прилюдно, папа так же категорически сказал, что это невозможно, обосновав это, в том числе, верой в Бога и тем, что он клялся всего один раз – Гиппократу… Через пятнадцать минут отец перестал являться Президентом Академии Наук. Багиров, каждый шаг которого контролировала Москва, просто не мог себе позволить оставить на таком ответственном, стратегическом посту беспартийного президента. И хотя папа прекрасно осознавал, что это является большим тормозом в его карьере, своим принципам он не изменил…

В семье нас было пять братьев, и если старшие, в силу своего возраста, были уже доверенными лицами, то младших даже близко не подпускали к взрослым разговорам. Ведь ребенок – это опасность, он может что-то повторить в школе или где-то еще, и это навлечет на семью большую беду… Стоило нам войти в комнату, как старшие тут же замолкали и отправляли нас поиграть в каком-нибудь другом месте.

Тем не менее, у меня сохранились какие-то обрывки воспоминаний… Дядя Аждар был невероятно артистичным человеком и очень смешно изображал Сталина в тени инжирных деревьев на нашей даче. Это были потрясающие маленькие спектакли, за которыми мы наблюдали издали…

Родители никогда не говорили при нас на политические темы, оберегая нашу будущую жизнь и карьеру. Мало того, они никогда не обсуждали вопросы происхождения, родословной и религии. И это правильное, бережное родительское отношение. Только став взрослым человеком, я узнал, что наш род берет начало из города Əhər, расположенного на территории Северного Ирана. Не знал я и о том, что папин брат застрелился в Париже от невыносимой ностальгии, понимая, что из-за своей политической деятельности он не может вернуться в Советский Азербайджан.

Вообще, советской власти было свойственно выращивать поколение «Иванов, родства непомнящих»… Но не думаю, что это применимо к нашей семье, в которой было очень много родственников и с папиной, и с маминой стороны, и мы с детства имели уникальную возможность наблюдать за высочайшей культурой, царившей в нашем роду… Я помню, как некоторые мои родственники одевались на манер османских офицеров – френч, деголлевский картуз и элегантный стэк… Помню, как мы приезжали к бабушке и обязательно целовали ей руку. А потом сидели и наблюдали, как она молилась. Иногда мы шумели, и нас за это очень строго наказывали – нельзя мешать бабушке, когда она молится…

В детстве у нас с братьями не было никакого влечения к пионерским мероприятиям, мы никогда не бывали в пионерских лагерях, и вообще у нас не было большевистского направления карьеризма, основанного на продвижении по комсомольской или партийной линии. Мы были абсолютно индифферентны к этим вещам… В нашей семье все занимались либо творчеством, либо наукой. Папа принадлежал к глубоко продвинутому религиозному роду, и все знают, что Мир Мовсум ага – это двоюродный брат моего папы. (Сестра моего дедушки была его мамой). Бабушка молилась до последних дней своей жизни, она была весьма радикальной националисткой и не общалась с людьми, не представляющими исламскую веру, этикет, культуру и азербайджанский язык.

Во времена Советской власти папа, не будучи коммунистом, стал депутатом Верховного Совета СССР по квоте для беспартийных. Я помню, насколько серьезно он относился к своим депутатским обязанностям! Папа постоянно ездил в Хачмазский район и организовывал там библиотеки, консультировал медицинские учреждения, возил туда книги и теплые вещи для неимущих детишек. Он делал это исключительно по собственной воле, чувствуя моральную ответственность перед своими избирателями. Режим режимом, а жизнь народа – это другое…

Родители никогда не демонстрировали свое интеллектуальное или социальное превосходство. Моя образованная, утонченная светская мама с удовольствием могла выпить чаю и поболтать с какой-нибудь безграмотной сельской старушкой, или же подарить соседскому ребенку серебряную ложечку.

А папа, будучи выдающимся азербайджанским ученым, обладавшим множеством научных титулов, вплоть до членства Международной ассоциации хирургов, никогда не позволял себе неуважительного или пренебрежительного отношения к своим подчиненным. Он даже к нашей домработнице обращался не иначе, как «Прасковья Алексеевна, вас не затруднит дать мне чаю?» Когда мы говорим о демократии, социальном и моральном равенстве, о правах граждан, то я жил именно в такой семье, пропитанной демократическими ценностями. До сих пор не могу прикрикнуть на какого-нибудь продавца на базаре, который, возможно, привык к этому. И это не только мой личный внутренний барьер. Прежде всего, это пример семьи, в которой я родился и вырос.

Что я мог понимать о советской власти в пятнадцать лет? Практически ничего… Учился я в знаменитой «десятилетке» при консерватории, которая потом стала носить имя Бюльбюля. Обычно в эту школу поступали ребята из интеллигентных семей с европейским уклоном, и моими одноклассниками были Саида Касумова, дочка Имрана Касумова, Фарадж Караев, он же мой двоюродный племянник по маминой линии, Арал, сын Джафара Джафарова. В нашей школе учились Анар, Эмин Сабитоглу, дети Мирзы Ибрагимова, Полад Бюльбюль оглы, Лала, внучка Мустафабека Топчибашева. Мы находились в своем привычном кругу, и это не позволяло нам осознавать реальную ситуацию в стране. То же самое было и в нашей дворовой жизни – мы гонялись на велосипедах, играли в футбол, волейбол или баскетбол. Но если надо было драться с соседним двором, мы запихивали в майки камни и бежали наказывать обидчика… Мы, послевоенные дети, не были белоручками и маменькиными сынками. И это было значительной частью нашего воспитания!

Когда не стало папы, со мной случилась странная метаморфоза. В классе до этого я не отличался высоким ростом, и если у некоторых моих сверстников уже пробивалась первая щетина и ломался голос, то у меня эти процессы как-то задержались. Но после папиной смерти я за короткое время очень быстро вырос, у меня поломался голос, появилась мужская растительность и обнаружилась близорукость. Эти перемены, видимо, были вызваны стрессом и инстинктивно ощущаемой огромной моральной ответственностью в связи с потерей отца… А в шестнадцать лет я пошел работать на киностудию, чтобы набрать стаж для поступления во ВГИК…

В 1963 году из южного, теплого, родного города, моей колыбели с друзьями, товарищами по спортивным занятиям, милыми тетушками, мамочкой, дорогими могилками, домашними обедами, я попал в громадный город, насыщенный интересными музеями, театрами и новыми ошеломляющими впечатлениями. ВГИК – это сказочный мир, райский уголок, где представлена вся планета, где улыбки, товарищество, интересные разговоры, творчество, фильмы, которые привозят мастера мирового кино, потрясающие встречи – Марсель Марсо, Анджей Вайда, Федерико Феллини и другие титаны. Не говоря уже о мастерах советского кино, наших добросовестных и фундаментально образованных преподавателях, безгранично любящих своих студентов. В то время в СССР было два ВУЗа, которые считались чудовищно непроходимыми по конкурсу – МГИМО и ВГИК. Во ВГИК требовался трудовой стаж и предварительный письменный конкурс, так я три года подряд ездил туда поступать!

Но творческий конкурс продолжался и во время учебы, потому что обязательно нужно было самоутвердиться: над головой висел дамоклов меч – не дай бог приехать домой неудачником или оказаться в хвосте столичных ребят… Это в масштабах Азербайджана я столичный человек – родился в Баку и продолжаю в нем жить, слава Богу. Я очень горжусь этим фактом, и получаю от этого удовольствие. А тогда для Москвы Баку был провинцией, и мне надо было очень постараться, чтобы удержаться на уровне среди элегантно одетых и зачастую самонадеянных москвичей! Но мы, бакинцы, тоже умеем правильно напялить на себя хороший блейзер и бат-энд-даун… Да и в плане музыкальной подготовки я не имел себе равных. Кто озвучивал все актерские и режиссерские постановки на курсе? Октай Миркасимов! Может быть, это прозвучит нескромно, но на курсе, где учились армянин, цейлонец, племянник президента Гвинеи Секу Туре, евреи, русские, латыши, одна из высочайших задач, которые передо мной стояли, заключалась в том, что именно я, единственный азербайджанец, должен был стать самым лучшим, ибо прославляя себя, я прославлял мою родину. Для меня это было очень важно! Там, в Москве, я познал, что личное самолюбие человека неразрывно связано с его национальным самолюбием. С тех пор, выезжая за рубеж, если я могу внушить интерес к своей стране, это и есть моя сверхзадача. Во ВГИКе мне это удалось! Уже в 1965-ом году на Всесоюзном фестивале студенческих фильмов я получил не что-нибудь, а Гран-при! В масштабах ВГИКа, говорю об этом с удовольствием, я целый год до следующего фестиваля был героем, и даже девушки начали ко мне относиться более кокетливо… Я покорил такой жесткий город, как Москва! Извините, извините и еще раз извините. Но это факт, и я имею право говорить на эту тему…

Иногда я слышу, как некоторые люди говорят, что в советское время не было создано ни одного настоящего произведения искусства. Не буду долго рассуждать на эту тему, потому что я не теоретик. Я – человек впечатлений. Перечислю несколько имен, а вы сами решайте – соответствуют ли их труды высокому понятию «искусство»? Гениальный композитор Кара Караев, и для меня не имеет значения тот факт, что он является моим родственником, потому что масштаб его творческой личности вне этих обыденных понятий. Саттар Бахлулзаде, Таир Салахов, Тогрул Нариманбеков тоже являются творцами чисто советского периода. Разве у нас не было науки? Разве Юсиф Мамедалиев не наша звезда? И Тофика Исмайлова не было, который открыл институт космических исследований в Азербайджане?! И не издавался журнал «Советская тюркология»? Не говоря уже об АЗИ, который был лучшим институтом планеты по нефтехимическому профилю.

Если говорить об искусстве, давайте не будем забывать нашу литературу и достижения в области всех видов национального искусства. Я могу согласиться с тем, что какие-то направления искусства в Азербайджане были более убедительными, но мне кажется, что и этого списка достаточно…

Советский Союз – это период тоталитаризма, большевистского мракобесия, поголовного контроля, палочной дисциплины, и некоторые из этих моментов я ощутил на своей шкуре. Но я обладаю странным свойством – запоминать больше позитивное. Цель же гораздо больше, чем дорога, по которой ты к ней идешь. Я был на египетских и мексиканских пирамидах, так вот трудный путь наверх я не помню, а вершину помню – красота, ветер свистит и амулеты, которые продает краснокожий индеец, и нельзя понять, сколько ему лет – 100 или 150? Вот это я запомнил…

В моем фильме «Умри отмщенным. Письма из прошлого», главным героем является немец, депортированный в 1941 году из Азербайджана в Казахстан и переживший тяжелейшие испытания. Но этот девяностолетний старик пишет своему другу: «Критиковать историю – грех богопротивный, да и бессмыслица», поскольку из нее невозможно вычеркнуть то, что было. А с другой стороны, и Наполеона можно критиковать, и Александра Македонского, и Навуходоносора. Можно сокрушаться и плакать по поводу многих катастрофических событий, происходивших в истории человечества. Когда смотрю некоторые кадры из карабахских событий двадцатилетней давности, я содрогаюсь. Это незаживающая рана, о которой невозможно забыть… Но главное не горевать, а делать правильные выводы из уроков истории, преодолевать и устранять проблемы…

Также невозможно забыть чудовищный план Сталина по детюркизации и деисламизации Южного Кавказа! Повернуть реки вспять – это просто детские игрушки по сравнению с депортацией народов! Это настоящее святотатство, потому что Всевышний поселил народы так, как Он посчитал нужным! Разрушения, которые принесли в мир многие выдающиеся политики, ужасают, и Сталин не является исключением… Но на долю азербайджанцев из-за этой политики выпало пять депортаций! Во-первых, депортация 37-го года под лозунгом, так называемой неблагонадежности. Потом депортация, связанная с надуманной «репатриацией» армян. Во время войны Сталин не мог депортировать азербайджанцев, потому что Азербайджан был спасителем СССР, дав фронту 70% нефти и 600 000 воинов! Азербайджанцы вообще очень благонадежный, добрый и верный народ, но сколько же несправедливости, предательства и чудовищного коварства по отношению к азербайджанцам было со стороны режима…

К великому сожалению, я сделал неутешительный вывод, что в истории СССР наблюдалось неравное отношение к разным этническим группам. Эта тенденция сохраняется и в наши дни. Зачастую я слушаю дискуссии по российским каналам на тему «проживания татар на территории России». Только в редких случаях раздаются робкие голоса – это не у вас живут татары, татары являются аборигенами этой земли, и это громадное пространство не могло быть заселено исключительно славянами. Вообще, история человечества – это история миграций и завоеваний. Но по моим наблюдениям среди всех вариантов колонизаций – португальский, британский, французский, испанский – только немецкий вариант абсолютно отличается от всех остальных, потому что он не военный, а хозяйственный. Как немцы пришли в Азербайджан? Им выделили в районе Гянджи пустые земли, где они основали поселение, в том числе знаменитый Хелениндорф, и начали заниматься земледелием.

Территории Нового Света не были причислены к цивилизованному миру, поэтому мы можем понять заблуждения необразованных, вооруженных мечами и пушками испанских конкистадоров. Но захват юридически утвержденных территорий – это беда, которая и произошла у нас в Карабахе. Мы же не поднимаем вопрос о возвращении города Еревана, уважая решение ООН по утверждению границ! В царские же времена правительство расселяло народы, как хотело – изгнали азербайджанцев и поселили армян. Но то, что происходит сейчас, это самый настоящий юридический бандитизм…

Я уже упоминал о том, что критиковать прошлое – это грех. Ведь все, что произошло, это результат проявления высшей воли. Мы оплакиваем события, которые являются трагедией для азербайджанского народа, для моей семьи и для меня лично. Но то, что произошло – это свершившийся факт истории, а история это такая махина, которую мы никак не можем отрицать. Даже те, кто занимаются финансами и политикой, тоже управляются Всевышним. Кроме того, без юридического порядка на земле не может быть благополучия, и люди как-то научились договариваться, создав различные международные структуры. Но в политических вопросах простецкого разговора быть не может. Политика – это игра, и она может быть разной. Например, политика нашего президента и политика президента Армении по своей морали не имеют ничего общего. Азербайджан никогда не претендовал и не претендует на чужие земли, потому что это противоречит ментальности азербайджанского народа. Наш президент вынужден как-то лавировать в этом чудовищном, сложном мире, но он не может допустить в своих действиях той аморальности, на которой строится политика Армении. Мы, в отличие от наших лукавых и двуличных соседей, строим свою политику исключительно на законах международного права…

Предчувствие краха СССР – это особая тема. Не хочу записывать себя в героические диссидентские легионы, но по утверждению многих исследователей и кинокритиков, которые разбирали мои фильмы того времени, я скорее являюсь участником альтернативного процесса, нежели хранителем идеологических основ Советского Союза. Я не стоял на баррикадах, не сидел в застенках, не был в ссылке, но я занимался искусством, и это было не только формой моей деятельности, но и образом моей жизни, в которой СССР был просто дорогой… И наша семья шла по этой дороге, не теряя достоинства…

Мой брат, талантливейший инженер, так и не стал комсомольцем, и, конечно же, не вступил в партию. После окончания МВТУ им. Баумана его, как талантливого и перспективного специалиста, тут же распределили на самый элитный завод имени Туполева. Вскоре его вызвали к начальнику отдела кадров:

– Так как у вас очень хорошие характеристики и показатели, руководство намерено вас продвигать, и вы можете рассчитывать на блестящую карьеру. Но для этого вам необходимо написать заявление о вступлении в партию.

– Мне бы этого не хотелось, – ответил мой брат.

– Надеюсь, вы понимаете, что я вас пригласил не просто так? Подумайте…

– А мне не надо думать! Я отказываюсь вступать в партию!

– Тогда давайте, чтобы не было лишней бюрократии, напишите заявление об уходе…

И брат тут же уволился. А ведь перед ним стояла сказочная карьера…

Другого моего брата, Руфата, после окончания физфака МГУ моментально пригласили в закрытый город Дубну, где находится ОИЯИ (Объединенный институт ядерных исследований). Брат тут же стал невыездным – ему приходят приглашения их Церна, Триеста, Америки, Франции, но «первый отдел» зарубает его кандидатуру.

– Я не могу вступить в партию, – сказал Руфат в ответ на уговоры коллег, – мой папа и братья не были коммунистами, я не могу изменить семейной традиции.

– Но это же просто бумажка, – настаивали его товарищи.

– Нет, – ответил брат, – это принцип…

Когда к власти пришел Горбачев, многие подумали, что в стране наконец начнутся положительные перемены. Помню, как сказал своему брату, что Горбачев – свободолюбивый казак, и теперь все пойдет нормально. Это было задолго до карабахских событий, но мой проницательный и мудрый брат грустно сказал: «Нет, ничего не будет, он принесет столько бед, что ты даже вообразить не можешь». «Почему?» – удивился я. «Да ты посмотри, он же меченый»… Честно говоря, тогда мне это показалось такой чепухой, что я не поверил… Но все произошло именно так, как предсказывал мой брат – Горбачев выполнил заказ и развалил страну! Все прекрасно понимали, что строй себя изжил, но я думаю, страну надо было реформировать эволюционным путем. Как в Европе – сохранив хозяйство, ликвидировать дурную идеологию и неравноправие «участников».

Когда СССР развалился, нам не дали получить удовольствия от этого события! Ведь на каком чудовищном фоне все это происходило – землю отняли, оскорбили, пролили кровь, да еще обвинили в национализме. Я своими глазами видел, как азербайджанцы защищали простых армян, а в Сумгаите произошла хорошо срежиссированная провокация с предварительно расставленными видео и кинокамерами.

Когда в Баку в Академии наук проходила встреча с академиком Сахаровым, я ему сказал: «Я – кинорежиссер и знаю, как организуются съемки. Для того чтобы снять и разослать этот материал по всем телекомпаниям мира в течение одних суток, нужна подготовка. Если это была стихийная съемка, то откуда в Сумгаите столько профессионально расставленных камер – верхняя точка, боковая фронтальная точка и две мобильные ручные камеры»…

Нам отравили удовольствие от обретения независимости тем, что оскорбили и предали. Это было продолжением политики несправедливого отношения к различным этническим группам…

Когда в Баку пролилась кровь мирных граждан, я отвез в Москву целую сумку кассет и провел несколько интервью, раздав эти кассеты по разным телекомпаниям мира. Два раза я выступал с этими кассетами в Доме кино, в Институте США и Канады, Еврейском культурном центре, в редакции газеты «Московские новости». Принимали меня по-разному. В основном люди были ошеломлены, потому что им предоставляли совершенно другую информацию.

На этих кассетах были записаны и мои материалы, которые я снимал в больницах, моргах, на улицах… Тогда почти все азербайджанские кинематографисты вышли на улицы со своими камерами… Не было ни одного предателя… Были те, кто отсиживался… И я, не коммунист, выступал на собраниях и говорил: «Выньте ваши партбилеты, бросьте их в кучу и подожгите! Сделайте это, чтобы потом вам не было стыдно!» Вместо ответа я слышал оглушающее молчание… Были и те, кто делал карьеру на этих событиях, но это так мелко и противно, что даже говорить на эту тему не хочется…

Первыми жертвами конфликта стали двое азербайджанцев в городе Аскеран. Помните, армяне содрали азербайджанский флаг с какого-то административного здания, и агдамские ребята сели на машины, приехали в Аскеран и полезли, чтобы водрузить флаг на его законное место. В этот момент раздалось два выстрела. Кто стрелял? Свидетели говорят, что армяне, которые там находились, были в полной растерянности. Не знаю, кто был стрелявшим, но это не был представитель простого народа. Это был профессиональный снайпер, выполнявший свою работу. Эти двое застреленных азербайджанцев и стали первыми жертвами конфликта. Помню, нас собрали в актовом зале киностудии и сказали, что по телевидению будет выступать заместитель генпрокурора СССР Катусев. Мы услышали следующие слова – «С прискорбием сообщаю и выражаю соболезнование азербайджанскому народу и близким этих двух граждан»…

Еду я в Москву по служебным делам. Прихожу в комнату к своему куратору и очень хорошему человеку Анатолию Евдокимовичу Балихину и вижу, что он разговаривает с одной дамой, которая училась со мной во ВГИКе, а теперь работает в Госкино СССР.

– Расскажите, Актай, что у вас там происходит?

– Я очень боюсь последствий, потому что последний случай очень чреват. Это уже почти последняя капля, – говорю я.

– Какой случай?

– Как, какой? Катусев ведь объявил по телевидению. Вы что не знаете?! Убиты два молодых азербайджанца! – говорю я.

– Да про какой случай вы говорите?!

– Убиты два парня, их застрелили! Что с вами происходит, вы что, ничего не знаете?!

– Нет…

И я по их лицам вижу, что они говорят правду. В Москве об этом вообще ничего не знали! Были освещены лишь факты разнузданного национализма азербайджанцев и справедливого желания армян обрести независимость.

– Как же вы не знаете?! Катусев выступал по телевидению и все подробно рассказал.

Оказалось, что это была специальная трансляция на Азербайджан, чтобы разжечь гнев народа. Для этого не нужно быть азербайджанцем или кавказцем, можно быть и французом, чтобы отомстить за пролитую кровь. И это нормально! Если бы люди были равнодушны к убийству своих близких, не было бы размножения и не было бы семьи. Месть – это необходимая защитная часть жизни, потому что порой происходят настолько неприемлемые события, которые невозможно забыть или простить…

И все же, вспоминая СССР, необходимо сохранять объективность… Именно в период Советского Союза шестнадцатилетним парнем я пошел работать на киностудию и попал в мир, о котором мечтал всю жизнь. А в девятнадцать лет поступил во ВГИК… У меня было много потрясающих впечатлений молодости, студенчества с его бескорыстными взаимоотношениями… Возможно, среди нас и были завистники с нечестными помыслами, но я такого просто не помню. Когда я, азербайджанец, был одним из двух самых успешных студентов на курсе, остальные ребята искренне радовались моим успехам. Даже те, кто вначале относился ко мне с некоторым снобизмом, охотно и тепло приглашали меня на московские тусовки. Это были счастливые годы и счастливый возраст, наполненный весельем, танцами, встречами. Словом, это была молодость со всем тем, что ей полагается. И мы не были лишены того, что называется счастьем творчества и счастьем обучения в таком светлом, потрясающем ВУЗе, каким был ВГИК.

Есть еще один, чисто профессиональный аспект… В те годы существовала тотальная цензура, и на мою долю выпало два случая жесточайшего заперта. Но при всем при этом в СССР уже был Тарковский, обладавший эксклюзивным правом на творчество. Это был период, когда советское правительство старалось демонстрировать Западу, что в Советском Союзе появились зачатки плюрализма мнений.

Мои документальные работы советского периода вызывали бурю удивления и возмущения, вплоть до прямого вмешательства в мое творчество. Может быть, кто-то «наверху» искренне считал, что это неприемлемо, на самом же деле это был новый кинематографический язык. При этом кинематографическое хозяйство было экономически сбалансированным, и это был большой и успешный блок трудовой деятельности и реализации культурного направления.

С другой стороны, не стоит забывать, что мы измеряем качество времени и эпохи не только всевозможными «измами» и аббревиатурами. Для меня, например, гораздо важнее общее моральное состояние человечества, которое сегодня вызывает у меня большое беспокойство. Вот какая путаница происходит – в моей молодости существовала неприятная и пугающая аббревиатура «СССР». Теперь ее нет, но появились какие-то другие проблемы, глобальные, в которых независимому Азербайджану надо не просто выжить, но и сохранить свою культуру и традиции, свое лицо, в конечном счете! Мы должны защититься от тех отравленных ветров, которые могут принести смерть на нашу землю. А теперь эти ветра дуют отовсюду! Поэтому, с одной стороны, мы должны придерживаться прагматической политики, что мы и делаем с успехом. А с другой стороны придерживаться патриархальных, аксиоматических законов нашего общества. Иначе мы обречены на гибель!!!

СССР – это часть дороги, этап, который мы условно называем этой аббревиатурой. Но разве это изменило нравственный стержень моей семьи? Разве они были другими до СССР? Нет! До последних дней жизни старшее поколение мечтало о независимости, потому что они еще застали те два года первой республики. Думаете, они не жили надеждой, что когда-нибудь снова настанет этот день?.. И я, как часть этой семьи, прошел другой виток истории и другую часть этой дороги от сталинизма до независимости. А последующие поколения пройдут от независимости до полной независимости с восстановлением территориальной целостности. Ведь Бог не разделил время на исторические отрезки, Он разделил его на события. Для Бога не существует слова «СССР», Он эти мелочи в счет не берет…

 

Октай Мир-Касым,

кинорежиссер

Книги->Книга «СССР : плюсы и минусы»