Рауф Бабаев

МОЯ ПРЕКРАСНАЯ РОДИНА

 

В Баку я живу с трех лет, а родился я в Ленинакане, куда мой папа, тифлисский азербайджанец, попал после московского института по распределению. А потом, когда началась война, папу направили в Гянджу на какую-то военную должность. В Баку папе, как военному, дали роскошную квартиру на Телефонной улице в доме Мусы Нагиева. Мы, дети войны, днями и ночами пропадали во дворе. Это был наш мир, наша стихия, наше всё! Подвалы дома тогда были залиты водой, и у нас было собственное «море»! Мы нашли большой ящик, просмолили его, и совершали путешествия к небольшой насыпи, которая возвышалась прямо в центре. Там был наш секретный штаб, где мы разрабатывали планы сражений с соседними дворами. Наши игры были довольно жестокими – обстрел противника совершался набитыми песком консервными банками. А еще мы тайком от родителей ездили в Кишлы, где в послевоенное время была гигантская свалка, на которую свозили подорванные и разбитые на войне танки, искореженные зенитки, можно было даже найти автоматы без прикладов! Словом, постепенно у нас в подвале образовался целый арсенал оружия. Как раз в этот период на чердаке нашего дома непонятно откуда поселился беспризорник – русский парнишка, одетый в какое-то невообразимое рванье – настоящий Мустафа из фильма «Путевка в жизнь»! Люди тогда были очень сердобольные, и весь дом стал его подкармливать, как-то приодели, поставили на чердаке какую-то мебель, а кто-то из соседей даже искупал этого бедолагу. А потом он исчез, и через неделю появился опять в дранье. Мы с ним здорово скирюховались, хотя родители, опасаясь дурного влияния, строго-настрого запретили с ним водиться.

В семь лет я поступил в «десятилетку» при консерватории по классу скрипки и учился в одном классе с Рауфом Абдуллаевым, Наргиз Халиловой и Вагифом – младшим братом Рафика Кулиева. Папа заказал для меня кожаную нотную папку вишневого цвета, где крупными золотыми буквами было вытеснено мое имя «Рауф Бабаев». Но даже это меня не вдохновляло – отношения со скрипкой у меня не складывались. А тут еще (я тогда учился во втором классе) к нам во двор забрел слепой нищий скрипач с маленькой девочкой, и наши жалостливые соседи бросали ему из окон мелочь в бумажках. Тут уж моему терпению пришел конец – неужели и я когда-нибудь так же буду ходить по дворам, пиликая на скрипке? Я взбунтовался – все, учебе конец! Как только родители меня не уговаривали, но я не поддавался ни в какую. И меня перевели из «десятилетки», куда я ходил в коротких штанишках и в рубашечке с бабочкой, в 8-ую школу. Рядом с нами был одноэтажный дом, который тогда называли «Заготзерно», и все его жители, начиная от малышни и заканчивая взрослыми, были блатными. Если у нас не было воды, то мы ходили к ним во двор, и они нам ее хоть и за копейки, но продавали. Вот эти самые блатные пацаны из того двора и стали моими одноклассниками. Когда завуч завел меня в класс, я ошалел – в «десятилетке» в классе было всего человек семнадцать, а тут сидит сорок мальчишек, да еще по три на одной парте, потому что парт не хватает. Так я стал новеньким, и со своим бантом и портфелем, которого они в глаза не видели – у них вместо портфеля были какие-то бесформенные котомки, попал в этот класс. Меня подсадили к кому-то третьим, и учительница продолжила что-то рассказывать, а ее не слышно, потому что в классе стоял невообразимый гам. Но я-то привык учиться, и поднял руку. Сразу же образовалась гробовая тишина… Как потом выяснилось, руку в этом классе никто и никогда не поднимал. Даже учительница растерялась: «Ой, мальчик, чего тебе?» «Простите, – говорю, но я не слышу то, что вы говорите». Тут она обрадовалась: «Видите? Вот новенький жалуется». И вдруг сзади меня раздается зловещий голос: «Ничего, после уроков услышишь». И матом… Домой пришел с огромным фингалом, даже не успел подраться – они меня просто отколошматили. Но я быстро вошел в колею и стал безобразничать вместе с ними. На переменках нас кормили школьными завтраками – на деревянных подносах заносили «нечто», приготовленное из рыбы. Это «нечто» было таким отвратным, что даже мы, вечно голодные мальчишки, не могли это есть. Но мы приспособили рыбные комья для швыряния, а если промахивались, то эта гадость прилипала к стене. Дома мне всегда давали завтрак, но мне он не доставался – тот просил укусить, этот откусить. Домашние не знали, но вечерами я шел к консерватории и тихо там плакал. Я слышал эти звуки, и понимал, что попал в совершенно другой мир… Когда я отказывался идти на «шатал», меня называли предателем и устраивали бесконечные шухеры в саду 26 бакинских комиссаров. Тот памятник, который сейчас стоит на Рабочем проспекте, раньше находился в этом саду, а вокруг него был пустой фонтан. Именно там и происходили наши драки до первой крови. Отказываться было нереально – иначе ты трус и баба. Но я-то заранее знал, что меня отлупят, потому что эти пацаны были и крепче, и выше, поэтому старался быстрее подставиться, чтобы появилась кровь. Тут драка заканчивалась.

Иногда задумываюсь – почему мы, шестидесятники, получились совершенно другими людьми?

Да наверное потому, что в нашу мальчишескую жизнь ворвалась война… И мы стали острее и раньше других ощущать, что такое Жизнь, Смерть, Голод, Холод, Дружба, Любовь… А потом пришла долгожданная Победа – одна на всех. Была весна, окна были открыты, и весь город проснулся от криков «Ура!!!»… «Победа!»… «Война закончилась!»

Мы были воспитаны на советских и трофейных фильмах, один был лучше другого – «Небо Москвы», «В шесть часов вечера после войны», «Подвиг разведчика», «Сердца четырех», «Знак Зорро», «Королевские пираты», «Приключения Робин Гуда». Эти фильмы воспитали нас настоящими патриотами, чего сейчас, к сожалению, нет. Я не помню, чтобы мы просто сидели и спокойно смотрели какое-нибудь кино – мы жили одной жизнью с героями, и когда они побеждали, то весь зал дружно орал «Ура!»

Чуть позже появился знаменитый фильм «Тарзан». Сначала на него старались детей не пускать, потому что в городе сразу же начались массовые травмы. Дети, как угорелые, носились по деревьям, виноградникам, облепливали трамвайные подножки… Все фильмы были со счастливым концом, и благородный герой всегда побеждал. И еще Баку был сумасшедше музыкальным городом – на второй день после кино весь город насвистывал и напевал мелодии из фильма. Мало того, в каждом кинотеатре был свой оркестр или биг-бэнд. Многие приходили даже не в кино, а просто покупали билеты и слушали музыку, благо билеты были совсем не дорогими. В кинотеатре «Вэтэн» играл потрясающий оркестр Рауфа Гаджиева, в «Азербайджане» пела замечательная Евгения Дэвис и играл оркестр под управлением пианиста Кабакова, но самый большой биг-бэнд был в кинотеатре «Низами». Кстати, в «Низами» ходили не только посмотреть кино и послушать музыку, там можно было всей семьей культурно провести время – пострелять в тире покушать мороженное, поиграть на аттракционах.

1005

Мы очень любили свой город, и Баку отвечал нам взаимностью. Когда мы с папой шли по городу, и навстречу шел человек, то он всегда с нами здоровался. «Ты его знаешь?» – спрашивал я папу. «Нет, – говорил он, – так принято, это просто вежливость». Если бакинцы что-то покупали в магазинах или на базарах, то буквально через слово слышалось «Саг ол» или «Нуш олсун». Мы были очень вежливы друг с другом. А уж если ты говорил продавцу, что идешь к больному, то он без всяких клятв всем святым и Всевышнему, сам начинал выбирать самое лучшее и свежее. И взвешивали всегда с только «походом»! В Баку раньше так было всегда, даже во время войны! Бакинцы никогда не теряли надежды и верили, что когда она кончится, все будет здорово. Я сам был свидетелем тому, как Баку в послевоенное время на глазах становился все лучше и лучше. Появились потрясающие продукты, причем в огромных количествах. А витрины 50-х годов я помню до сих пор. В спортивных магазинах были выставлены мотоциклы и манекены велосипедистов, крутящих педали. В овощном магазине из капусты вылезал зайчик, а в витрине ювелирного на Торговой восседал фарфоровый Будда и качал головой. Напротив здания бывшего госбанка был огромный рыбный магазин, в котором можно было просто с ума сойти от ароматов и ассортимента! Рыба живая, копченая, соленая, вяленная, консервированные крабы и живые раки, которых заворачивали в специальную вощеную бумагу, которая приятно шуршала в руках. А на углу этого рыбного был табачный магазин – ну как же можно было его снести? Внутри он весь был деревянный, резной, расписанный под палех. А уж Продмаг вообще был настоящей сказкой, в которой было все! Черную икру почти никто не покупал – надоела, а вот за красной частиковой стояла внушительная очередь – ее можно было заправить постным маслом, лучком и получалась изумительная закуска. А швейцарский сыр с крупными дырками, покрытый большими масляными росинками, не говоря уже о множестве других сортов сыра… И все это издавало фантастически аппетитные запахи! Еще в Баку моей молодости была селедка пряного посола, но мы ее покупали не в магазине. К нам во двор приходил такой сухонький старичок с брезентовой кошелкой, в которой лежала фасованная по 200 граммов черная икра по копеечным ценам. Время от времени он приносил селедку пряного посола и малосоленую, у нее была толстая мясистая спинка, как у борца. Это была божественная еда – рассыпчатая, подернутая серебром, картошка с кусочками душистой мягчайшей селедочки! Иногда мы покупали белоглазку – была такая копченая рыба, в которую через глаза продевали шпагатик и вешали на балкон. Под нее обязательно надо было подложить какую-нибудь миску, потому что постепенно с нее начинало стекать прозрачное как слеза масло.

Помню, мы как-то репетировали в филармонии, и вдруг кто-то сказал, что в кинотеатре «Азербайджан» идет новый фильм. Мы рванули туда. Напротив кинотеатра был Продмаг, от запахов которого за километр слюнки текли. А мы же голодные, пообедать-то не успели. Купили билеты, а на оставшиеся деньги решили что-нибудь прикупить в Продмаге. Взяли французские булки, любительскую колбасу, которую нам нарезали на тончайшие кружочки, причем тогда для сыра и колбасы были отдельные аппараты. Прямо напротив колбасного отдела продавали соленья в белоснежных бочонках, и там же всегда были огромные переливающиеся черные маслины, но не в соку, а слегка влажные, как чернослив. Словом, затарились и пошли в кино. Когда начался фильм, мы тихонечко развернули все наши покупки и начали делать себе бутерброды. Вдруг сзади раздался голос из темноты: «Ребята, совесть имейте-да-а, у нас же слюнки текут».

В юности мне очень повезло, что хулиганская среда моей школы меня не засосала. В старших классах я поступил в музыкальное училище на факультет ударных инструментов. На этом настояла моя мама – я стал прогуливать школу, и она просто испугалась за мое будущее.

В это время в Баку уже появились стиляги, модно одетые, яркие, а я, молодой парень, все еще донашивал папины вещи, и хотя они были хорошие и дорогие, но очень они были не модные. Но я никогда не комплексовал по этому поводу. Конечно, мне тоже хотелось модно одеваться, но и в папиных старых босоножках я чувствовал себя превосходно.

В училище я подружился с Руфатом Комачковым, который в дальнейшем стал концертмейстером контрабасовой группы в большом симфоническом оркестре СССР. И Руфат, и его отец играли в оркестре кинотеатра «Азербайджан» на контрабасе, а Руфат еще потрясающе играл на аккордеоне. Общение было бесконечное – мы музицировали, что-то сочиняли, витая в джазовых мелодиях, которые слушали по «Голосу Америки». Ни политика, ни мировые новости нас не интересовали – нам был нужен только джаз, в который мы вслушивались с большим трудом, потому что тогда все это глушилось. А потом мы с моими училищными приятелями Теймуром, Арифом и контрабасистом Адылем Назаровым начали петь. Теймур нас всех просто затравил своими восторгами по поводу квартета «Four Freshman», и мы стали доставать старые пластинки джазовых квартетов. Музыканты, которые нас слушали, говорили, что у нас ничего не получится. Мы бешено ругались, потом мирились, затем снова ругались, но к пению нас уже тянуло неодолимо.

Говорят, что каждый любит свой родной город. А мы не любили, мы были влюблены в Баку. Если мы узнавали о том, что в городе возникало что-то новое, то сразу же мчались туда, чтобы своими глазами увидеть новое кафе «Наргиз», или фонари, или скамейки, которые появились при Лимберанском. Когда мы стали ездить на гастроли, то после возвращения никак не могли надышаться родным воздухом. А знаменитая Торговая, просто была нашим бакинским «бродвеем» – там мы встречались и расставались, влюблялись и ссорились, знакомились и договаривались о вечеринках, которые постоянно проходили во всех институтах. Когда на такой вечеринке тебе удавалось поцеловать девушку, а потом еще и проводить домой, то это становилось целым событием. Мы очень дорожили теми девушками, с которыми общались, и хотя все было очень по-свойски, но была грань, которую порядочные ребята никогда не переходили. Так нас воспитали, такая была атмосфера в городе.

Спустя много лет, совершенно случайно в клубе 26 бакинских комиссаров я увидел «Амаркорд» Феллини, у меня слезы потекли из глаз. Я жутко стеснялся, но все равно ревел, потому что этот фильм был снят как будто про Баку… Я бы многое сейчас отдал, чтобы хоть ненадолго, хоть на час, вернуться в тот город, потому что время было сказочное…

 

Книги->Книга «Город моей молодости»