Рустам Ибрагимбеков

СЕРЕНАДА СОЛНЕЧНОМУ ГОРОДУ

ПРОГУЛКИ ПО ПРОШЛОМУ

Людям в возрасте свойственно с ностальгическими интонациями вспоминать обо всем, что было связано с их молодостью. Много лет тому назад, в 1968 году, я в составе советской делегации оказался в Париже, где судьба свела двух бывших соседок из Эстонии. Одна из них была моя коллега – киновед, а другая специально приехала к ней на встречу из Лондона. Расположившись в гостиной большого буржуазного дома, они взахлеб вспоминали прошлое, а я сидел и молча их слушал. Перебивая друг друга, они с умилением вспоминали события на лесоповале, где вместе сидели в сталинские времена. И тогда я понял, что по прошествии лет, людям свойственно находить что-то хорошее даже в самых страшных ситуациях, которые они когда-то пережили.

Мои первые воспоминания связаны с войной, когда, решая проблему постоянного недоедания, мы, мальчишки, часто отправлялись на улицу Губанова, которая тогда носила название Кубинская. По ней в город шли караваны верблюдов из Дивичи, груженные вениками для бакинских дворников, и из города тащились вереницы телег с подсолнечным «жмыхом», предназначенным на корм скоту. Кто-то из нас отвлекал внимание возницы, а другие с обезьяньей ловкостью хватали несколько брикетов жмыха и убегали.

А проворству, с которым мы ловили воробьев, могли позавидовать даже кошки! Пойманная добыча тут же зажаривалась, и буквально через несколько минут эти крохотные, пахнущие дымком кусочки мяса исчезали в наших мальчишеских глотках.

Мы жили тогда в многонациональной среде, и это учило нас толерантности, дружелюбию и щедрости. Если к кому-то приходили гости, то у соседей одалживали все, что необходимо: масло, хлеб, керосин.

Я был довольно терпеливым и рассудительным ребенком, но эти великолепные качества портила моя вспыльчивость. Однажды я вспылил, когда играл в «шмагадары» со своей дворовой соседкой Соней. Правила игры были нехитрые – если земля была влажной и мягкой, то мы метали в нее отточенные деревянные колышки, если же она высыхала и становилась твердой, мы использовали острые железные полосочки. Надо было своим колышком сбить колышек соперника. Соня была старше меня на два года и, пользуясь этим, плутовала, забирая у меня один колышек за другим. Но когда она в очередной раз начала «джигалить», и, нагнувшись, схватила мой колышек, я, пятилетний пацан, не смог выдержать такую несправедливость и неожиданно для себя воткнул ей в голову последний мой колышек. И тут же бросился бежать (Сонька была здоровой). Но, сделав несколько шагов, я вспомнил про злополучный колышек, вернулся назад, выдернул его и бросился наутек под вопли Соньки. А потом весь наш двор в течение десяти дней наблюдал за тем, как по утрам я, в наказание, носил ей сладкий чай с печеньем для восстановления здоровья. Соня меня царственно принимала, я вымаливал у нее прощение, а весь двор надо мной смеялся. Надо сказать, что дома у нас никогда не было целой скалки, потому что мама постоянно их разбивала о мою спину.

В нашем дворе обитали самые разные люди. Напротив жил отец моего друга, дядя Зяма, который недавно вернулся с фронта и привез много трофеев. Он любил посидеть на балконе в компании бывшего прокурора, моего отца и еще нескольких соседей, и отец толковал им газетные статьи. Он обладал великолепной способностью по небольшим перестановкам имен политических деятелей, вычитывать суть происходящих политических событий. Эти посиделки продолжались, пока в один прекрасный день дядя Зяма не повесился.

Этажом ниже жила русская семья, и фронтовик дядя Витя привез с войны только мешок семечек, который мы дружно грызли всем двором, а его мама торговала ими месяца полтора.

В углу двора жил интеллигентнейший дядя Жора, который работал монтером в АПИ Ленина. По воскресеньям он вытаскивал свой патефон, а у него была удивительная коллекция оперных арий, и весь двор слушал замечательную музыку. А когда я хулиганил, он мне строго говорил: «Как тебе не стыдно! Ведь ты сын такого интеллигентного человека».

Двор был очень дружный и смешанный – процентов сорок азербайджанцев, а шестьдесят – других национальностей. Потом уже я понял, что самая замечательная пропорция, это когда город состоит из шестидесяти-семидесяти процентов коренного населения и тридцати-сорока представителей других национальностей. Это как сплав металлов: если убрать из него небольшие добавки, он начинает терять свои качества. Я счастлив, что жил в Баку 60-х годов, когда был примерно такой смешанный состав населения. В результате титанического труда истории в Баку сложилась этническая мозаика, которую не смог бы создать ни один властитель, ни одна система. Понадобилось двести лет упорной работы истории, чтобы возник такой уникальный город.

Местами вечерних прогулок были в основном Торговая и Студенческая аллеи бульвара, где читались стихи, обсуждались новые книги и интересные события, к примеру, поведение Пастернака, которому не дали возможности получить Нобелевскую премию – такой высокий интеллектуальный уровень был у моих уличных сверстников. Один мой товарищ очень увлекался Иосифом Уткиным, не выдающимся, но репрессированным поэтом. Он посвятил Уткину свою дипломную работу, и когда в Москве была создана комиссия по изучению наследия Уткина, и председателем ее стал Константин Симонов, то секретарем комиссии назначили моего бакинского товарища. Он уехал в Москву, и вскоре его мама получила телеграмму следующего содержания: «Мама, поздравь! Женился окнами на улицу Горького».

Баку уже в начале столетия шел в ногу с развитием мировой цивилизации. Если джаз стал популярным в Америке в 20-е годы, то в 40-е он уже пришел в Баку. Причем в подавляющем числе других крупных городов СССР джаза такого уровня и позже не было.

Перед самой войной в Баку был создан первый джаз-бэнд Тофика Кулиева, в котором играл выдающийся саксофонист Пирик Рустамбеков. Поскольку во время войны радиоприемники были запрещены, ему приходилось слушать музыку в шифоньере, тихонько наигрывая на саксофоне мелодии, передаваемые по «Голосу Америки». Потом его пригласили в оркестр Эдди Рознера, но через пару лет он вернулся в Баку. В 1949 году его уволили с работы «за преклонение перед Западом», а чуть позже арестовали за вполне невинную, по нынешним временам шутку. Кто-то его спросил, почему больше не играют джаз перед киносеансами. «А это вы у Сталина спросите», – ответил Рустамбеков. Этого было достаточно, чтобы его посадили, и он умер в лагере. А его младших коллег-джазменов – Леню Лубенского, Исмаила Калантарова и др. я уже знал лично. К этому времени бакинский джаз достиг очень высокого уровня – когда примерно в середине 60-х в США вышла книга о джазе, в ней наряду с самыми великими джазменами, упоминался Вагиф Мустафазаде. Несколько лет назад меня пригласили на встречу с бывшим госсекретарем США Бжезинским, который захотел пообщаться с нашей интеллигенцией. Во встрече принимали участие Фархад Халилов, Вагиф Самедоглу, Анар… В составе американской делегации был автор этой книги Фрэд Стар, и когда я его поблагодарил за то, что он в ней упомянул об азербайджанском джазе, он очень удивился: «Вы ее читали?! Но ведь книга вышла в Америке, на английском языке!!!» Бакинцы тех лет, при всех сложностях общения с внешним миром, доставали пластинки и литературу всеми возможными путями, в том числе и через спекулянтов. В то время это были очень известные и нужные люди. У меня был один знакомый – знаменитый собиратель пластинок автослесарь по кличке Культя. В один прекрасный день в 80-х годах вдруг выяснилось, что его мама живет в Америке (попала туда после немецкого плена) и профессорствует в каком-то университете. Она, конечно же, вызвала Культю к себе. Причем надолго. Но он вернулся дней через двадцать, и на удивленные вопросы знакомых коротко отвечал: «У меня «Аврора» кончилась, а их дерьмо я курить не могу».

Я близко дружил с Вагифом Мустафазаде. Он был чуть младше меня, учился в консерватории с моей соседкой, и мы часто встречались. В общекультурной подготовке я опережал сверстников, и тем был ему интересен. А он, в свою очередь, делился со мной своим пониманием джаза. Помню, одно лето мы провели с ним в Москве, где я случайно встретил его на улице. Он жил у родственников, и его никуда одного не отпускали, потому что Вагиф был довольно сложным человеком, и близкие всегда за него переживали. Но мне они доверяли, и Вагиф переехал ко мне в общежитие, где мы прожили дней двадцать, запомнившихся мне на всю жизнь. Спустя годы, за месяц до смерти он пригласил меня на свой последний концерт в Баку, но, к сожалению, прийти я не смог…

1002

Да, Баку тех лет незабываем. Что говорить, если наш первый фильм был снят в 1898 году, всего через два года после «Прибытия поезда» братьев Люмьер. Лента «Пожар на Биби-Эйбате» вошла в сборник самых первых фильмов мира. Но с начала 70-х стало происходить медленное движение нашего города в восточном направлении. А в конце 80-х произошел демографический взрыв, и наплыв беженцев ускорил этот процесс.

Мне было четырнадцать лет, когда умер Сталин. Я пришел домой весь в слезах, а мама, что-то нарезая, флегматично сказала: «Усач дал дуба». Я устроил ей дикий скандал: «Я всегда знал, что вы нас, советских, не любите. Как ты можешь так говорить о нем!» Моя мама была мудрой женщиной, она не стала со мной спорить и только сказала: «Вырастешь, сыночек, сам все поймешь». Тогда мы же все жили двойной жизнью, что не могло на нас не отразиться. Первый раз идеологические проблемы возникли у меня в шесть лет, в 1945 году. Наш управдом прибежала к моей маме, которая тогда работала секретарем райисполкома, и в ужасе прошептала: «Вас всех посадят! Ваш сын собрал детей и говорит – если Гитлер был такой идиот, как же он дошел до Москвы?» Потом родители мне долго объясняли, что нельзя говорить на людях то, о чем говорят дома. Так мы и жили по стандартам двойной и даже тройной морали – дома говорили одно, в школе другое, во дворе третье. А однажды произошла страшная вещь – я пришел в школу, и мой одноклассник, который слушал «голоса», сообщил, что Сталин болен. Боже мой, что тут началось! Его хотели исключить из комсомола, устроили показательное собрание, три дня парень был изгоем, но на его счастье по радио сообщили, что Сталин действительно болен, и он был спасен.

У нас была потрясающая семья – папа на протяжении десятилетий каждый вечер брился, выливал на свою бритую голову мамины духи и отправлялся к своему брату, где собирались Вейсовы, Агаларовы и другие представители чудом выжившей дореволюционной интеллигенции. Потом, когда дядю арестовали, следователи назвали эти встречи тайными сходками, где, якобы, готовились заговоры.

Прошло уже много лет, но я редко встречал людей такого ума и образованности, какими были мой отец и дядя. Но самое удивительное, что я пока еще не встретил таких толковых и ярких людей, какие учились со мной в 171-й школе рядом с Главмилицией. В нашем классе был мальчик, который, как считалось, очень средне играл в футбол, а потом стал профессиональным футболистом. И тогда я понял, что такое масштаб возможностей: пока мы играли в школьном дворе маленьким мячом, мой одноклассник просто не мог развернуться, а на большом поле он получил необходимую свободу действия.

Со мной в школе учился ныне широко известный мастер детектива Эдик Тополь, Топельберг. Он уже тогда подавал все признаки литературного таланта, был редактором нашей стенгазеты, писал передовицы. Что же касается меня, то в школе тогда никому и в голову не приходило, что из меня может получиться писатель. Да и сам я никогда не считал, что у меня есть литературные способности, поэтому и пошел в Индустриальный институт. О чем совершенно не жалею…

Круг интересов бакинской молодежи 50-60-х годов был чрезвычайно широк, нас интересовала музыка, живопись, литература, и мы были большими фанатами кино. Как-то относительно недавно, в одной из передач Михаил Казаков сказал, что любимым фильмом его детства был «Подвиг разведчика». Нашим же любимым фильмом была «Серенада Солнечной долины». «Подвиг разведчика» мы тоже смотрели, но любили именно «Серенаду». В этом была разница между бакинцами и москвичами моего поколения. Мы пропадали в кинотеатрах «Азербайджан», «Паркоммуна», «Низами», «Вэтэн». Были еще клубы – Дом офицеров, Дом моряков, клуб 26 бакинских комиссаров, где показывали фильмы, которые не имели права прокатывать в кинотеатрах. Несколько тысяч фильмов из личной фильмотеки Геббельса таким вот клубным образом демонстрировались по всей стране, и это продолжалось лет десять после войны.

Кроме кино мы увлекались танцами, и проигрыватель перетаскивался из одного дома в другой. В городе было огромное количество «компаний», и общение с девочками составляло важную часть нашей жизни.

Дрались мы много и часто, в основном из-за девочек. У каждого было свое реноме, и если кто-то пасовал, то это клеймо оставалось навсегда. Я до сих пор помню первое свидание со своей будущей супругой. Мы договорились встретиться около кинотеатра «Араз». Я пришел туда со своим приятелем, Пярвизом Гасановым, который, будучи водителем такси, настолько серьезно увлекался джазом, что бросил работу и десять лет был одним из самых лучших джазовых контрабасистов Азербайджана. (Джаз тогда не был чем-то элитарным и настолько захватил Баку, что к нему тянулись даже самые простые ребята. Когда в Тбилиси приехал Бенни Гудмен, то человек пятьдесят бакинцев поехали на его концерт.) И вот, стоим мы с Пярвизом, разговариваем (я почему-то нацепил на себя галстук, который не носил до этого и практически не ношу сейчас) и видим, как какой-то омерзительный тип задевает всех проходящих мимо девушек, и даже тех, кто с парнями. Причем плохо задевает, с оскорблениями. Я подошел к нему и попытался образумить. Но он схватил меня за галстук, и я оказался в абсолютно беспомощном положении. Прошу его: «Отпусти, пожалуйста, галстук». Моя вежливость ввела его в заблуждение, и он разжал руку. Тут я ему врезал так, что его дурацкая кепка-аэродром отлетела на середину улицы. Мы с Пярвизом стали перекидывать ее, как мяч, и этот страшный человек, от которого еще минуту назад шарахалась вся улица, бежал за нами, слезно умоляя вернуть его кепку. Но самое интересное, что моя будущая жена появилась в тот самый момент, когда я наносил этому негодяю сокрушительный удар. И с тех пор очень меня уважает.

После окончания Азербайджанского индустриального института, который по праву считался одним из лучших институтов страны, я в 1963 году уехал в Москву в аспирантуру. И, поступив, параллельно ходил на просмотры к своему брату, который тогда вместе с Анаром учился на Высших сценарных курсах. Мне так понравились фильмы, которые они смотрели, что я решил тоже поступить на курсы. Я написал несколько работ, и к моему удивлению был принят, но продолжал при этом заниматься в аспирантуре. Со мной на курсе учились будущие классики русской литературы – Андрей Битов, Владимир Маканин, и я, без всякой предварительной подготовки в области литературы, был с ними на равных, благодаря интенсивной культурной жизни нашего города. И это притом, что дома у нас был только один книжный шкаф. Мы активно обменивались книгами, часами проводили в читальных залах. А в библиотеке Ахундова, когда она открылась, назначали свидания своим девушкам.

Примерно раз в месяц по воскресеньям родители водили нас в «Старый интурист». Мы жили очень скромно, еле сводили концы с концами, но и папа, и мама были, как тогда говорили, из «бывших», и пытались выдержать принятый в их среде стиль жизни. Папа был старше мамы на семнадцать лет, и когда я спросил у нее, почему она за него вышла, мама ответила: «женихов было много, а интеллигентных людей мало, вот я и выбрала твоего папу».

Я обязан нашему городу многим. Но сегодня он очень изменился. Происходит стремительное разрушение бакинской цивилизации, возникшей и развившейся в течение одного века (прошу не путать с культурой). Но если сравнить эту, недолго просуществовавшую цивилизацию с лесистой возвышенностью на ровном рельефе, то, разрушаясь, она обогатит своей породой окружающую ее равнину, и через какое-то время, если истории это будет угодно, вырастет новая возвышенность, на вершине которой окажутся наши потомки.

Книги->Книга «Город моей молодости»