Токай Мамедов

«Хорошее правительство не то, которое хочет сделать людей счастливыми,

а то, которое знает, как этого добиться»

Т. Маколей

ДЕТИ ТРУДНЫХ ЛЕТ

СССР невозможно охарактеризовать простыми словами – хорошо или плохо, плюс или минус. Честно говоря, я даже не взялся бы судить о том времени, потому что для этого надо провести глубочайшие исследования и написать не статью, а целую книгу… Поэтому я попытаюсь рассказать лишь о том, что не нуждается в научном подходе – о своих раздумьях, впечатлениях и воспоминаниях…

30-е годы… Очень хорошо помню это время – сложное, трудное, голодное, когда хлеб мы покупали только по талонам. А в Торгсине можно было купить все, что душе угодно, и те, у кого было золото или валюта, ни в чем себе не отказывали. За пару лет до войны стало немного легче, но ненадолго…

Большинство из тех, кто родился и вырос в СССР, любили свою страну, ведь уже в детском саду мы знали, что все будет для нас – школа, университет, работа. Конечно же, были и те, кто не принимал советскую власть, но даже в семьях, прошедших через тяжелые испытания 30-х годов, это была запретная тема…

Несмотря на то, что тогда был, как сейчас говорят, тоталитарный режим, мы, молодые ребята, этого почти не чувствовали. Да, мы были бедными, голодными, плохо одетыми, и тем не менее, мы были пионерами и комсомольцами. Иногда до нас доносились какие-то смутные разговоры о том, что в 1918 году в Азербайджане была демократическая республика, но на эти темы люди старались не говорить…

Мой папа, Габиб Мамедов, был из простой семьи, но в его биографии присутствовал один «изъян», который во многом и предопределил его судьбу. Видимо, будучи молодым человеком, папа увлекся идеями первой Демократической Республикой. Он не был каким-то значительным политическим деятелем, но по молодости в чем-то участвовал. Больше мне об этом ничего неизвестно, потому что папа никогда об этом не рассказывал, и всю свою дальнейшую жизнь он старался быть незаметным…

В 1941 году мне исполнилось 14 лет… Мы были поколением, воспитанным в патриотическом духе, и в шестнадцать лет я даже хотел пойти на фронт добровольцем. Но дома мне сказали: «Когда призовут, тогда и пойдешь, а так мы тебя не отпустим. Не забывай, что ты несколько раз падал в обморок от голода». Обычно раз в три-четыре месяца ночью за мной приходили милиционеры и уводили во двор районного отделения, где я вместе с другими ребятами проводил остаток ночи. А утром, когда приходило начальство, нас отмечали и отпускали до следующего раза.

Во время войны в Баку было очень голодно. Мой папа, несмотря на то, что он был научным работником, тоже нуждался. Правда, когда Сталин понял необходимость в научных кадрах, зарплату немного подняли и даже организовали столовые для ученых. А остальные люди очень бедствовали…

В этот период я учился одновременно в трех местах. Дело в том, что к этому времени у меня был план – во что бы то ни стало поступить в ленинградскую Академию художеств. И надо же было такому случиться, что именно тогда, когда я был уже почти на финише, началась война… А потом Ленинград стал закрытым блокадным городом, и попасть туда можно было только по особому пропуску или специальному вызову. Да и для поступления в Академию нужен был аттестат о десятилетнем образовании… Обучение в художественном училище продолжалось пять лет, и чтобы хоть как-то ускорить процесс я пошел в школу рабочей молодежи при судоремонтном заводе на Баилово, немного дальше «Старого интуриста». Мой день был расписан буквально по минутам – утром были занятия в училище, днем, как страховочный вариант на случай, если мне не удастся поступить в Ленинград, я посещал подготовительные курсы в АЗИ, а по вечерам учился в школе рабочей молодежи, куда приходилось добираться в кромешной темноте.

Ходить в вечернюю школу было довольно опасно – света на улицах военного Баку не было вообще, зато был грабеж, ведь город был поделен на различные районы – «крепостные» ребята, «советские», «баиловские», «завокзальные». Они и между собой успевали разбираться, и нам перепадало вдоволь. Я никогда не примыкал ни к одной группировке, хотя постоять за себя умел. Да и какие могли быть банды, когда я все время учился! Но один раз все-таки попался… Поздним вечером по пути домой из вечерней школы меня окружила стая ребят по возрасту чуть младше меня. Поигрывая стальными оружейными шомполами, они стали внимательно меня рассматривать. Одежда моя их не заинтересовала – слишком скромная, но не могли же они отпустить меня просто так! И надо было такому случиться, что именно в этот злополучный день у меня в кармане оказались хлебные карточки семьи на десять дней…

Правда, бакинцы, жившие в центре города, не сталкивались с особой преступностью. А на Апшероне было неспокойно – поговаривали, что там орудовало несколько банд из дезертиров… В Баку же и без бандитов было страшно – я помню, как пустели дома моих одноклассников, друзей и соседей. В то время доносы и клевета были обычным явлением, и некоторые люди этим занимались совсем не из идейных соображений. Однако даже недовольные и обиженные оставались при этом патриотами – искренне любили родину и яростно ненавидели фашистов.

Осенью 1945 года из Ленинграда наконец пришел долгожданный вызов, подписанный Первым секретарем Ленинградской области! Когда я приехал в Ленинград, город только-только начал отходить от блокады – холод, страшная разруха, озлобленность, и очень мало людей на улицах… Наша Академия тоже пострадала от бомбежек, но мы все равно были рады, что наша мечта осуществилась, и мы учимся! Моими сокурсниками, за редким исключением, были фронтовики. Они были хорошими, веселыми ребятами, носили шинели, потому что никакой другой одежды не было. Да я и сам ходил пару лет в пальтишке, купленным мне папой на Кубинке перед самым отъездом, а на ногах вместо ботинок у меня были джорабы и галоши. Но мы не обращали на это внимания, ведь кругом была страшная нужда, и все были одеты очень бедно. Некоторые наши студенты-фронтовики питались в основном из аптеки – там за копейки покупали рыбий жир, подсаливали его, чтобы не было так противно, и с утра выпивали целую бутылочку.

Жили мы на стипендию, правда, из дома иногда присылали какие-то крохи. Дело в том, что я поехал учиться по собственной инициативе, а спустя год или два на учебу в ВУЗы стали посылать уже в организованном порядке, и этим студентам помогали азербайджанские республиканские власти. Мы им немного завидовали – пару раз в год им давали теплые вещи и немного денег. Но один раз по ошибке перепало и нам – мне выдали теплое белье и валенки, от которых страшно пахло керосином. Валенки после галош с джорабами стали моим спасением…

В Академии у нас была своя студенческая столовая. В первый год питание было очень даже хорошее, но на второй год в стране случился неурожай. Кормили нас так – крохотная рыбешка с носом и глазами и отварная картошка, приготовленная из засушенных полуфабрикатов, которую я до этого никогда не ел. Это был настоящий кошмар! Засушенная картошка до этого десять лет лежала на складах стратегических запасов, поэтому она не проваривалась и становилась снаружи скользкой, а внутри была как гуттаперча. Есть это было мучительно, противно, но другого выхода не было…

Не все выдерживали эти трудности, и некоторые наши студенты, у которых случались серьезные нервные расстройства, попадали в психиатрическую лечебницу, находившуюся на 5-ой линии Васильевского острова. Кто-то после лечения возвращался, но были и те, кто исчезал навсегда…

Дом, в котором я сейчас живу, построили пленные немцы. Они вообще много чего построили в Баку, и некоторые жители из жалости их даже подкармливали. Но в Ленинграде к пленным относились совершенно по-другому. Однажды по радио прозвучало следующее объявление – «Сегодня все студенты должны прийти на такую-то площадь. Там будут казнить предателей родины». Конечно же, никто нас насильно туда не сгонял, но комсомольская организация академии провела среди студентов определенную работу, и она на нас подействовала…

На казнь собралось море людей. На площади построили виселицы, под которыми стояли грузовики с приговоренными. После оглашения приговора машины отъезжали. Среди повешенных были пленные немцы, которые отличились особыми зверствами, и те, кто предал свою страну и перешел на сторону фашистов. Не могу сказать, что получил удовольствие от этого зрелища, но какое-то любопытство присутствовало – все-таки это были враги. Так что, несмотря на жестокость, это было справедливое возмездие…

С Аидой, моей будущей супругой, мы дружили несколько лет. Это была девушка трагической судьбы… До войны она по направлению Узеира Гаджибекова училась в Московской консерватории, а потом всю ее семью выслали в Сибирь. Но через год Узеир бек помог ей вернуться в Баку и вновь отправил в Москву в класс к знаменитой арфистке Эрдели, где Аида училась до 1949 года. Иногда, когда нам удавалось собрать деньги на поездку, мы с ней встречались на каникулах в Баку… Когда мы поженились, меня постоянно теребили, что я связался с семьей «врага народа». Я же был член партии, и вдруг такой казус! «Какое ваше дело?! – возмущался я, – Не пошлете меня за границу? Ну и не надо!» Сажать меня не стали, а вот уволить вполне могли бы, но я и на это был согласен. Самое главное, что даже после смерти Сталина моя жена вплоть до 1963 года считалась дочерью «врага народа».

Но еще более трагически сложилась судьба двух ее братьев, которые потерялись за границей. В конце 20-х годов Совнарком Дагестана наградил отца Аиды премией – государство оплачивало обучение двух его детей восьми и десяти лет в Германии. Но когда отца расстреляли, СССР перестал платить деньги за мальчиков. Поначалу директор немецкой школы использовал мальчиков на подсобных работах, но с приходом к власти Гитлера он уже не смог их содержать. Немец отправил их в Турцию, где они поступили в ремесленное училище. После войны братья несколько раз предпринимали попытки вернуться в Германию, и это им наконец удалось… Когда они жили в Турции, им изменили фамилии, и вместо Абдуллаевых стали Эрк. Они даже не пытались искать своих родственников в Азербайджане, потому что еще в детстве им сказали, что их семья уничтожена… Серьезные поиски начались, когда подросла моя дочка Лейла и стала теребить свою бабушку, маму Аиды. Словом, через некоторое время Международный Красный крест разыскал ее пропавших сыновей в Германии, и через сорок лет разлуки, они наконец встретились…

В 1953 году, когда умер Сталин, я уже жил в Баку. Несмотря на ужасы, которые пережил Азербайджан во время репрессий, к Сталину относились хорошо, ведь он был нашим вождем! В Баку ему устроили своеобразные поминки – в больших клубах устанавливали портреты Сталина, и люди становились в почетный караул. Выглядело это как-то странно… А в самый разгар похоронных церемоний самого известного на тот период азербайджанского художника Микаила Абдуллаева срочно вызвали в Москву, куда из всех республик пригласили по одному художнику, чтобы они сделали эскизы и зарисовки умершего Сталина. Их допустили к телу вождя на пару часов, и Микаил сделал эскиз. «Как все прошло? – спросил я у него потом, – что ты там увидел?» «Меня удивила его ветхая, заштопанная одежда», – ответил Микаил Абдуллаев…

Информации о преступлениях Сталина тогда еще не было. Люди знали только одно – мы были страной, победившей фашизм! Правда, вскоре после победы у меня начали появляться какие-то неприятные чувства… Некоторые мои знакомые старшие ребята, прошедшие фронт и увешанные наградами, так и не смогли устроиться после войны и очень нуждались, особенно инвалиды. Меня это очень волновало – неужели нельзя было как-то поддержать этих ребят?!

На мой взгляд, Хрущев был хуже Сталина. Он в свое время таких бед натворил на Украине, на его совести столько смертей, что не ему было судить вождя.

Во время правления Хрущева начались гонения на искусство авангардистов, а потом и «шестидесятников» стали постепенно притеснять. Правда, я так до сих пор и не понял, что это за явление такое – «шестидесятники»? А как быть с теми, кто творил в 50-е? Микаил Абдуллаев, например, был уже известным художником… Скорее, в этом понятии главным является не календарное время, а некая атмосфера свободы. Я видел все московские Всесоюзные выставки, начиная с 1952 года. На них были представлены и талантливые работы, и обыкновенные, и даже бездарные. Мне кажется, тему «шестидесятников» сегодня слишком педалируют, как в свое время превозносили «художников-передвижников». Все-таки, наличие или отсутствие таланта никоим образом не зависит от времени или политического устройства страны. Безусловно, в 60-х появилось много талантливых художников, но талантливые ребята появлялись и в другие годы…

В хрущевские времена я часто выезжал за границу. Хочу отметить, что зарубежные поездки советского периода довольно сильно отличаются от нынешних. В СССР даже самые высокопоставленные деятели не могли просто так, без соответствующего разрешения, ездить по миру. Но советские художники в этом плане пользовались гораздо большей свободой. Я, например, объездил в то время почти всю Европу – Италия, Франция, Польша, Дания, Германия, Голландия. Но это были не туристические поездки, а творческие командировки. Несмотря на мизерные суммы, которые выдавали в дорогу, нам удавалось покупать книги, инструменты, посещать выставки и театры и привозить подарки своим близким.

Во второй свой приезд в Италию я жил на даче Академии художеств СССР, куда посылали лишь избранных. Интересно, что одна из стен примыкает прямо к Ватикану… Эту дачу, расположенную на огромной территории прямо в центре Рима, в царские времена купил один богач для своей возлюбленной актрисы и наполнил ее бесценными произведениями искусства. После революции совершенно забыли, что этот богач завещал ее Академии художеств России. Но когда в Италии к власти пришел коммунист, он об этом вспомнил и вернул эту землю в собственность Академии…

Для художников это был самый настоящий рай – роскошный сад, великолепные здания, античные статуи. Обслуживала нас машина с шофером, и мы часто колесили по Италии, осматривая старинные соборы и музеи, о которых почти никто не знал.

В Италию мы ехали на поезде через всю Европу с огромными запасами продуктов. В Москве нас предупредили, что мы можем с собой взять все, что угодно, потому что на римской даче есть огромные холодильники, и нам не придется тратиться на еду… Конечно, это вечное безденежье было унизительным, но зато у меня была возможность приобщаться к мировой сокровищнице европейской культуры. Так что, жертвы были не напрасными…

После спокойных, неспешных брежневских годов настало смутное время 90-х… Сначала нам объявили, что в стране началась перестройка, и многие поверили в перемены. А затем в Белоруссии почти тайком собрались три человека и подписали документ, который сыграл колоссальную роль в судьбах миллионов людей. Тотчас во всех советских республиках начались митинги, демонстрации, протесты, и все захотели развода с СССР… В Азербайджане тут же вспомнили первую демократическую республику, Прибалтика отделилась сразу, но им было легко уходить, ведь они пробыли «советскими» недолго по сравнению с другими республиками и не успели прорасти коммунистической идеологией. Они даже не успели измениться социально, оставаясь в своей сущности капиталистами. Наверное, поэтому там так быстро нашлись прежние хозяева недвижимости.

Я никогда не забуду о том, что родился в СССР и был воспитан в духе интернационализма, который, на мой взгляд, является очень хорошей идеей. Мои симпатии и антипатии всегда лежали в плоскости чисто человеческих взаимоотношений, но ни в коем случае они не касались национальности. В СССР были очень сильны такие понятия, как порядочность, товарищество и дружба. В этом отношении я, наверное, все-таки принадлежу к тому поколению. Что же касается нашего времени, то каждый приличный азербайджанец является патриотом своей родины. Даже мои внучки, которые родились и живут в Москве, скучают по Азербайджану и Абшерону… И по единственному дедушке, которого они очень любят…

 

Токай Мамедов,

скульптор

Книги->Книга «СССР : плюсы и минусы»