Яшар Нури

Я РОДОМ С СОВЕТСКОЙ…

 

Мое детство и молодость прошли в Баку, на суперизвестной улице Советской. Тогда в городе были три таких знаменитых места – Кубинка, Ичери Шехер и Советская, которая тесно соседствовала с Даглы мехелле.

Наш мехелле назывался Хэмшери паланы. Палан – это носилки, которые таскали амбалы. А так как амбалы в основном были выходцами из Ирана, то в Баку их так и прозвали – «хэм шехерли», то есть, говоря по-русски, «из какого-то города». Наш Хэмшери паланы делился на несколько мехелле, и хотя у него было официальное название – 8-ая Советская, неофициально он назывался Маштагалылар мехеллеси, потому что там жили только выходцы из Маштагов, в том числе и я. В нашем мехелле все были или шоферами, или мясниками. А потом их дети стали учеными, профессорами и даже академиками, потому что у нас было очень строгое и ответственное отношение к учебе, и наши родители делали все, чтобы мы, дети, получили образование и вышли в люди…

В конце 50-х годов я впервые в жизни увидел машину «Победа» у нашего соседа Агакерима. Она была единственной на всю нашу улицу, и когда мы издали слышали ее сигнал, то сразу же разбегались кто куда. Мы очень боялись, что произойдет авария или Агакерим нас случайно собьет. Только после того как он оставлял машину и заходил в дом, мы, мальчишки, собирались вокруг нее и начинали подробно разглядывать это чудо – автомобиль!

Кстати, именно на Советской впервые в Баку появилась надпись, которая сейчас «украшает» многие ворота и стены – «Бура зибиль тёкянин…» и потом шли точки.

Почему раньше все боялись Советской? Да потому, что после десяти вечера нельзя было проходить по нашей улице. Мы считали, что в это время чужих просто не должно быть! Чужаков мы определяли очень просто – они никого не знали и ни с кем не здоровались. А нас учили с самого детства – вышел из дома, скажи каждому, кого встретишь, «Салам», возвращаешься обратно, опять надо было со всеми поздороваться. Точно так же мы учили и приезжих из районов, которые за десять рублей снимали на Советской квартиры.

В Баку про Советскую много чего говорили, но я не видел там ни анашахоров, ни воров. На нашей улице все были равны, и не было известно, кто богатый, кто бедный. Но зато у нас были очень колоритные персонажи. Один из них, Гусейнбала, когда злился, залезал на крышу, брал в руки старинный меч и размахивал им со словами, что сейчас он всем покажет. Ух, как все его боялись! Среди женщин с Советской в то время была вообще странная «мода» поджигать себя. У нас на улице даже была такая поговорка: «Если не придешь вовремя домой, я себя подожгу». И моя мама так говорила, когда я задерживался…

Нас воспитывали в уважении к старшим – не дай Бог, чтобы кто-то увидел женщину с ведрами или тяжелыми сумками и не помог ей донести до дома, или чтобы мы не встали, когда видели старика. Это было просто нереально! В отношении женщин правила поведения были очень строгими – нельзя было даже смотреть в их сторону, нельзя было заговаривать с ней без крайней на то необходимости. Когда мы стали подрастать и пошли в школу, то уже знали, кто чья дочь, племянница, сестра, жена. Чужих же не было, только свои! А своих мы знали прекрасно.

Все женщины, которые жили на нашей улице, были домохозяйками. А мы, малышня, когда наши мамы или бабушки ходили на какие-то мероприятия, были охранникам их галош или амбалами, когда они ходили в Пассаж на базар.

У нас в мехелле нельзя было говорит слово «хя», то есть «да». Только «бяли». Один раз я сказал бабушке «хя» и тут же получил в глаз, потому что это коротенькое словечко расценивалось как неуважение. Моя бакинская бабушка, из-за того, что была очень красивой, белокожей женщиной, не разрешала мне называть ее «нэнэ», только «баджи». А маму я до сих пор называю по имени – Рафига, потому что так хотела бабушка. Слово «мама» я сказал, наверное, только тогда, когда научился говорить…

Мои родители не были строгими, строгая была сама атмосфера на нашей улице. Кто и как жил дома – это было его дело, но порядки и традиции надо было соблюдать…

Мода на мини юбки, которая пришла в Баку в 60-е годы, обошла Советскую. Даже туфли на каблуках нельзя было носить – женщины, когда шли на свадьбу, брали их с собой и там переодевались, чтобы не дай Бог их в такой обуви не увидели муж или брат!

Раньше у нас на Советской женились в основном по сватовству. Родственники или родители говорили – есть хорошая девушка, и все… Судьба была решена… Правда, бывали случаи, когда молодые люди влюблялись и сбегали, если родня была против. Парень отводил свою возлюбленную в дом родителей, а те в свою очередь, шли договариваться с родителями девушки. Если те соглашались, то устраивали свадьбу, правда, в совершенно другом варианте. А некоторые родители могли потребовать девушку обратно, прекрасно зная, что ее невинность не пострадала от побега…

1015

Тогда мы были романтичными и очень влюбчивыми. Писали письма, сочиняли стихи, вздыхали лунными ночами… Но наша любовь была платонической. Помню, как каждый вечер ждал одну девушку – она проходила ровно в шесть часов, и мы только переглядывались. Вот и вся любовь…

Нас, мальчишек, никогда не пускали в свадебные палатки. Их вообще так ставили, чтобы тех женщин, которые проходят мимо по своим делам, не было бы видно. Такие вот были порядки! В мехелле говорили, что на эту свадьбу придет петь, например, Абульфат Алиев или Ягуб Мамедов. А мы же не знали тогда, кто они такие? И, умирая от любопытства, проделывали в крыше палатки дырку и смотрели, кто поет, кто играет. В палатке могли присутствовать только мужчины. Причем, раньше кушали в одной палатке – туда заходили, бросали деньги на поднос – самое большее десять рублей, потом садились обедать, можно было поговорить, пообщаться, а затем уже, после угощения, переходили в другую палатку, той-хану. Там была тишина, потому что все слушали мугамы. Жених появлялся почти в самом конце, когда объявляли: «А теперь хваление бея!», и каждый, кто хотел его поприветствовать, дарил ему денег и подходил с песней.

Конечно же, в детстве не обходилось без драк, но они были чаще всего из-за футбола. Наша школа № 173 находилась рядом с педучилищем, которое в свое время построил дядя Фархада Бадалбейли – там преподавал Гусейн Джавид, учился мой папа и будущий профессор Джафарзаде. Во двор нашей школы часто приходили ребята из Ичери Шехер, и если наша команда выигрывала, сразу же начиналась драка…

На Советской в годы моей молодости очень уважали Народный театр и тех, кто занимался спортом. Еще мы очень гордились теми, кто занимался музыкой. Нагаристы так важно ходили по мехелле, как будто они академики или профессора. И все говорили: «А–а, смотри, сын такого-то учится музыке».

Я решил стать актером уже после армии, когда работал первым секретарем комитета комсомола профтехучилища № 68. На работу в театр меня пригласил покойный Тофик Кязымов, и папа мне тогда сказал: «Если идешь в театр, надо жениться…»

Но наша жизнь не замыкалась только Советской. Мы и на Торговую ходили, и в кино, и в театры, ездили на танцы в парк Кирова и Роте-Фане, но сам я никогда не танцевал. Я любил наблюдать… Не то, чтобы не умел танцевать или стеснялся, просто я вырос на самой «крутой» бакинской улице, поэтому всякие там танцы – это было для меня несерьезно… Помню, как-то сшил себе дакроновые брюки перламутрового оттенка. А я тогда уже был актером, и все меня знали. И вот иду по нашей улице, а впереди, около какого-то дома сидят девушки. Как только они меня увидели в этих брюках, сразу же запели песенку типа – вот идет парень в блестящих брюках, как будто он только что приехал из колхоза… И все… Больше я эти брюки никогда не одевал…

Я горжусь, что видел и помню то время… Самое главное, нас так воспитали, что где бы мы не были, все знали, что мы из Азербайджана. Мы всегда отличались своим воспитанием, почитанием старших и уважением к семье. И, несмотря на XXI век, не надо этого терять…

 

Книги->Книга «Город моей молодости»