В ПОИСКАХ ЗОЛОТОЙ СЕРЕДИНЫ

Вопрос взаимоотношений художника и общества, художника и его творческого Я, был актуален во все времена. В разные периоды жизни человеческого общества художники пытались ответить на эти вопросы, низвергая старые и создавая новые направления в искусстве. В чем же состоит истинная задача художника — в служении человечеству, вечным ценностям или, может, в удовлетворении своего творческого эго? Каждый по-своему ответит на этот вопрос.

О диалоге художника с природой, обществом и самим собой мы поговорили с председателем Объединенного клуба художников в Ичери Шехер, творческим директором Центра Cовременного Искусства (MİM), художником Бахрамом Халиловым.

 

— Вряд ли Ваш выбор профессии случаен, ведь Ваш отец, Фархад Халилов, председатель Союза Художников Азербайджана.

— Естественно, мое детство прошло под влияние творчества отца. С самого раннего возраста я буквально ползал по холстам (смеется), рисовал и, в общем-то, никогда не стоял перед дилеммой выбора профессии: всегда знал, что займусь творчеством, в каком бы то ни было качестве: живописью, графикой, рисунком, музыкой, кинематографом, литературой — для меня между видами искусства никогда не было жесткой грани. Но в результате я все же выбрал живопись.

Закончил Художественное Училище имени Азима Азимзаде, три года проучился в Азербайджанском государственном университете культуры и искусств. Далее перевелся в Нью-Йорк, где пришлось заново учиться (тогда еще не было адекватной системы перевода кредитов), в том числе и языку, закончил две школы — associate’s degree и бакалавриатуру, то есть у меня несколько повторяющихся дипломов. И в конце концов, закончил магистратуру Азербайджанской Государственной Академии Художеств; потом я просто уже устал посещать образовательные заведения. Даже в таком прекрасном занятии как получение образования, надо вовремя уметь остановиться.

 

— За годы учебы у Вас были выставки?

— Да, конечно. Первая персональная выставка должна была состояться в Нью-Йорке, в 1996 году, но перед тем, как провести ее, я решил, что все же начать нужно с Баку, что и сделал, приехав домой. И хотя некоторым мои работы того периода показались очень абстрактными, в целом они были приняты настолько хорошо, что я не мог даже и предположить. У нас люди были более-менее знакомы с западным искусством, хотя и не так широко; но как раз те, кто пришли на выставку, видели мои работы ранее и потому не сильно удивились, наоборот, им понравилось, чему я был, естественно, рад.

Ну, а потом состоялась выставка в Нью-Йорке, дальше было много других выставок в галереях, я понял, что удачно начал и работаю в правильном направлении.

 

— А если бы не приняли работы, или даже освистали, вы бы свернули с пути?

— Нет, не думаю. Для меня, если художник самодостаточен и знает, что делает, не сойдет со своего пути из-за временной неудачи. Конечно, радостно видеть, что твои работы нравятся, что это кого-то тронуло, но если бы даже и не нравилось, не думаю, что я перестал бы делать то, что делаю и как делаю, стремиться к тому, чтобы быть лучше, и сейчас в том числе.

 

— Кроме отца, который передал Вам любовь к искусству на генетическом уровне, какие еще художники повлияли на Ваше творчество, становление?

— Отец в плане творчества никогда не пытался влиять на меня, не заставлять работать, как скажем, отец Пикассо, не давил, не навязывал; я учился я сам и моя любовь к искусству самостоятельная, хотя и передалась, как Вы говорите, на генетическом уровне, но философия того, что я делаю, у меня абстрагирована от отца.

А любимых художников у меня очень много: я очень люблю разносторонность Леонардо да Винчи, напористость Ван Гога, буйство Рембрандта, безграничную отдачу, независимо от просходящего вокруг, Джексона Поллока; плеяду многих других художников: Клод Моне, Ренато Гуттузо, испанскую, и в частности Франсиско Гойа, фламандскую, школу; Тернер из британской школы…

 

— Бахрам, в каком стиле предпочитаете работать?

— Я не зациклен на чем-то одном, не загнан в рамки какого-то одного стиля, тем более, что занимаюсь также видео и инсталляцией. Когда-то в Нью-Йорке, на вопрос, в каком стиле я предпочитаю работать, я ответил, что пытаюсь работать так, чтобы не я был рабом стиля, а стиль моим рабом. Чтобы в любой момент я мог бы использовать любой иной стиль для выражения того, что хочу сказать. В принципе, искусство для художника должно быть хотя и трудной работой, но в радостной, особенно в плане работы с материалом и, к слову, сужать свои рамки до конкретного материала для меня так же неприемлемо. Для каждой задачи есть, я думаю, свой материал — он может быть абсолютно разным — концептуальным, традиционным, классическим или абстрактным. Поэтому я исхожу из задачи, а не из материала.

 

— Не было ли у Вас синдрома сына известного отца, в своей среде, например? Не приходилось ли больше работать над собой, чтобы иметь право на собственное творчество, избежав сравнений с творчеством отца?

— Если честно, не могу сказать, это, наверное, другие должны говорить. Я понимаю Вашу мысль, но это — не про меня. Если человек говорит, что он должен больше работать лишь из-за того, что у него в роду есть художники, значит, он недостаточно работает сам (смеется). Я всегда ставлю перед собой задачи, исходя из своего интереса и прилагаю к их решению крайние усилия, поэтому не оглядываюсь на родственные узы — это для меня абсолютно неприемлемо. Так что мне совершенно ни к чему сравнивать себя с кем бы то ни было.

 

— Вы как-то в интервью сказали, что «у каждого времени есть свои задачи». Какую задачу вы пытаетесь решить сегодня?

— Я работаю над многими идеями, у каждой из которых есть своя задача,

Сейчас творческой задачей для меня является реализация некоторых интернациональных проектов, связанных с другими странами, с современным искусством, с инсталяциями, видеоинсталляциями. В этом плане и направлении я и работаю.

 _SAH8621.jpg

— Говорят, есть вещи, которые можно делать только в молодости, дерзкие поступки, своего рода эпатаж…

— Я думаю, что если сделать очень многое из того, что хочется и не давать себе при этом отчета, то с возрастом можно наоборот очень сильно пожалеть (смеется). Можно буквально сделать что-то, что повредит или здоровью, или репутации. Я полагаю, что серьезный художник всегда думает о том, что он делает. То, что Вы описывае-те, конечно же, присутствует и в современном искусстве, где главная задача для многих — удивить, сделать то, чего еще никто не делал. Но для меня это не тот материал, с которым мне хочется и инте-ресно работать. Художник должен осознавать свою задачу и цель, к которой он идет. Для меня задачи удивлять не было никогда, это не моя стезя, потому что самым важным было найти для себя что-то новое, свое, а потом показать это людям, поделиться с ними, как сказал Леонардо да Винчи, «человек, который знает традиции и делает один шаг вперед, может считать себя успешным художником».

Я бы еще добавил, что надо удивлять другим — глубиной мысли, например. К примеру, есть живопись, или фотография, которая может очень сильно удивить запечатленным мгновением в природе. Искусство фотографии сейчас настолько развито, что мы можем «выхватить» эти фрагменты из жизни, из природы и показать всем, насколько эти случайные моменты могут быть прекрасными, интересными, необычными, хотя они происходят в реальной жизни, но мы обычно их попросту не замечаем. Можно также делать коллажи или, смешав стили, получить что-то действительно удивительное. Но, конечно, каждый художник должен сам для себя определить, что он хочет сказать миру посредством своего творчества.

 

— В древности ремесло и искусство не противопоставлялись друг другу и художественный промысел также считался ремеслом. Сейчас быть художником — значит иметь свою философию творчества. Что есть философская база Вашего творчества?

— То разделение, о котором Вы говорите, существует и поныне: есть художники-творцы, которые не теряя творческого начала и находясь в вечном творческом поиске, создают нечто новое, и художники-ремесленники, работающие без вдохновения, творческой инициативы, ориентируясь на одни шаблоны.

Быть художником, на мой взгляд, это значит задаваться вопросом, истинным и искренним, о жизни, ее законах гармонии и красоты. Само искусство — это просто определенная сфера, концептуальное познание, посредством которого человек старается изучать жизнь. Так же, как физика, химия, литература. Все они концептуальны, потому что науки построены на восприятии символов, придуманных человечеством для познания той или иной сферы. То есть для меня искусство — это наука познания жизни.

В моем случае я пытаюсь найти не эфемерные, а реальные способы восприятия жизни. Если они отвечают на какие-то вопросы о реальной жизни, если они действительно показывают адекватность ответов к моему познанию, значит это — успешное искусство для меня. Если же нет, значит, я пока не сумел добиться успеха в какой-то из поставленных задач.

Сейчас мы сотрудничаем с нашими английскими товарищами, у нас интернациональный круг, с которым мы участвовали на 55 Венецианской Биеннале Современного Искусства на выставке «La mostra PERSONAL STRUCTURES» («Выставка личностных структур»).

Один из них — Дэвид Голденберг — художник теоретик, критик, искусствовед, работает с художниками; мы его принимали, когда он приезжал в Баку. Мы работаем над проектами, которые затрагивают восприятие и новые формы создания и показа искусства.

Синтез восток-запад — мой интерес с юности. Я всегда пытался соединить восточный традиционализм и западный модернизм, потому что мне нравилось и западное, и восточное искусство, и главное, подход к искусству. Главный западный критерий восприятия искусства — это подписанная работа, окончательный продукт.

 

— И ценность — ведь запад более рационален, а восток был более философичен.

— Восток — да, более философичен, но это не значит, что у него нет ценности, просто это — другие ценности. Восточный подход к искусству — это тибетские мандалы, или шаолиньские монастыри, где тушью на бумаге или на камнях часами выводят иероглифы. Был случай, когда у шаолиньского монаха спросили, зачем он пишет на камнях, ведь пойдет дождь и все смоет, на что он ответил, что в этом-то и есть смысл. То есть дело не в том, чтобы сохранить, продать, определить конечный продукт, как мое, а сам процесс, свое ощущение от того, что происходит. Это намного важнее, потому что жизнь проходит, время проходит, и главное, что это оставит нам, а не мы оставим для других. И совместить оба эти подхода, оба взгляда на искусство и есть главная доминанта моей творческой жизни.

 

— То есть Вы хотите это синтезировать?

— Я просто хочу привести это к единой форме. Синтезировать можно две разные вещи, а я думаю, что это разные восприятия одного и того же, две стороны одной медали. Поэтому они уже как бы вместе, и я просто хочу увидеть, можно сказать, края этой монеты, этого совмещения. Хочу добиться некой «золотой середины», которая и объединяет эти две разные стороны. Но и делает это все единым, поэтому нам может нравиться и то, и другое.

Так что и там, и здесь есть и плохие, и хорошие художники, добившиеся убедительности в своей работе. Это очень важная вещь, а человек, который не верит в это, не может создать убедительную работу. Убедительную работу может создать только тот человек, который искренне и истинно идет не к тому, чтобы сделать продукт, продать и за счет этого, допустим, выжить. Может быть заказ, как компромисс, для того, чтобы выжить, накормить семью — это одно. Но в своей работе человек должен стремиться исходить и из других критериев, таких как истинное желание понять природу, в том числе, собственную.

 

— Можно сказать, что это — не только образ Ваших мыслей, но и жизни?

— Абсолютно! Надо постоянно задавать вопрос, потому что ответ бывает в определенном отрезке времени, а вопрос вечен. И мы постоянно задаем вопрос и иногда ошибаемся с ответами оттого, что исходная точка нашего ответа неправильная. Мы пытаемся добиться не понимания, а чьего-то одобрения сделанного нами. Это как спор ради спора, когда все остаются при своем мнении. Я не спорщик, доказывать — не мое. Когда я вижу, как бы сказать помягче, упертое мнение, несмотря на все аргументы, доводы, я не пытаюсь разубедить. Так как давно уже верю, что разубедить другого человека, не то что целое общество, невозможно. Можно только представить свои аргументы и, если другие люди с этим согласятся — прекрасно; так же, как и с моим искусством на выставке. Если же нет, я не перестану верить в то, что говорю, всего лишь не буду биться головой об стену (смеется). Но дискуссии я люблю, ведь спор и дискуссия — разные вещи. Потому что в ходе дискуссии я могу и поменять свою точку зрения, если кто-то сможет убедить меня и я увижу истину, которую я искал и не видел. Прекрасно. Но это исходя из доводов, а не напора или силы, или громкости, крика.

_SAH8649.jpg

— Бахрам, Вы не слишком загружены?

— Я загружен, но опять же, это не может быть много или мало, это просто то, чего я не делать не могу. Это процесс. Допустим, я не хожу каждый день в мастерскую, как это делают некоторые художники, я в этом плане «не продуктивный», как требуется на западе, и не только там . Для меня это способ жизни, я не воспринимаю искусство как сферу, в которой я делаю предметы искусства. Я иногда занимаюсь ремеслом, но ремесло для меня — это одна из форм искусства. И в каждом оно разное. Если пишу о чем-то — это слова, если пишу картины — это краски, если делаю какую-нибудь инсталляцию — это материал, с которым я работаю.

 

— А какая работа была сделана последней по времени?

— Я каждый день работаю, у меня нет времени ни для чего другого, постоянно занимаюсь этим, потому что не могу не заниматься. Вот сейчас я с Вами разговариваю и думаю о чем-то своем, то есть я сейчас тоже работаю, как собеседник. А это в свою очередь дает мне какие-то идеи, которые откладываются и, возможно, войдут со временем в одну из следующих работ.

 

— Какова задача Клуба художников?

— Объединять любое творческое начало, инициативу, идеи, людей, мысли, вне зависимости от того, художники ли это, писатели, режиссеры.

 

— Продвигаете каких-нибудь молодых художников, ведь молодым, начинающим тяжелее пробиться?

— Я бы не сказал «продвигаем», скорее, поддерживаем. У нас очень часто проходят выставки молодых художников. Очень многие талантливые художники до того, как попали в тот же «YARAT!», делали выставки здесь, но мы общественная организация и возможностей у нас не так уж много, поэтому поддерживаем, как можем. К тому же сейчас искусство в Азербайджане довольно развито, есть много галерей, среди которых мы, естественно, занимаем свое определенное место.

 

— Можете назвать молодых художников, которые выставлялись у вас? Чьи работы нравятся Вам лично?

— Да были ребята, работы которых меня удивляли, нравились. Из группы «YARAT!» были художники, которые выставлялись у нас, талантливые ребята. Прекрасные работы, к примеру, у молодого Бутуная Ахвердиева, у него были также интересные видео инсталляции. Также хороши работы Фархада Ахвердиева. И таких немало.

В принципе же для меня не существует понятия возраста у художника. Художник есть художник, он делает либо интересную работу, либо нет; может быть либо 15-летним, либо 50-летним. Есть художники, работы которых, независимо от их возраста, мне не нравятся, более того, я их не считаю художниками, они — ремесленники.

Это — надуманная иерархия, которую мы с нашими английскими товарищами и нашими единомышленниками и пытаемся изменить. Потому что такой иерархии, по возрасту, не существует в самой среде художников.

Вообще, если говорить об искусстве, то в начале беседы необходимо определить, с какой стороны собеседник подходит к искусству; иначе непременно возникнет путаница. Для меня восприятие искусства делится на три части: подход самого художника, который говорит об искусстве, своем или чужом; подход критика, профессионала либо музейного работника об искусстве и подход зрителя, который не будучи профессионалом, может при этом очень хорошо отделить хорошее от плохого. Как сказал гениальный Леонардо «надо слушать только мнения двух видов людей — от человека, который ничего не понимает в искусстве и от человека, которого вы считаете маэстро». Потому что тот, кто ничего не понимает, просто скажет от души то, что думает, видит, чувствует — и очень часто попадает в точку.

 

— Что происходит сейчас на рынке современного искусства?

— У нас очень хорошо развивается искусство и активно поддерживается молодежь — прекрасно — значит, сейчас избыток возможностей. Но исходя из этого я вряд ли могу сказать, что из-за количества появится качество, потому что довольно долго прожив за границей, где по сравнению с нами, огромное количество художников, все равно в процентном соотношении вижу то же самое: 90% того, что я не воспринимал, 10% того, что мне нравилось и казалось серьезным искусством.

Сейчас есть много художников, в том числе, молодых, которые стали продаваться за границей, потому что у них были интернациональные выставки и т.д. Я считаю, что это сегодня не проблема — если человек зарабатывает, но при этом стремится идти к выбранной цели в своих работах, прекрасно, если это у него получается. Но даже если не получается, все равно нельзя оставлять собственных устремлений и стараний.

Дело не в том, пишет ли человек пейзажи или делает скульптуры, портреты или инсталляции, — он должен определить для себя, что ему интересно на самом деле. Если художник в своей работе идет на компромисс, ориентируясь лишь на запросы рынка, думаю, жаль такого художника, потому что он тратит свое время зря. Искусство должно приносить радость в общении с ним: это не значит, что оно не должно быть тяжелой работой, но оно должно приносить духовное удовлетворение. А когда исходная точка — получение каких-то дивидендов, это уже неверный подход.

 

— Поговорим о Вашем характере, какая черта в Вас доминирует?

— (смеется) — главная черта моего характера? (задумывается) Я думаю, вечный поиск, сомнения… Приписать себе какое-нибудь хорошее качество? Нет, я не могу говорить о хороших, это должны говорить другие люди.

 

— Хорошо, тогда поговорим о недостатках.

— Ну, их много… Я не сюсюкающий человек, довольно молчаливый, очень не люблю стереотипы, не люблю фамильярности; для меня стереотипы, от поверий до традиционных привычек, не имеют значения. Я могу забывать дни рождения, включая свой, вернее, особенно свой. Но это является не такой большой проблемой, как то, что я не открыт к общению в каждодневной жизни. Просто когда я думаю о чем-то своем, полностью ухожу в это, практически отключаюсь от реальности; но зато я раскрываюсь также полностью, отдаюсь по полной, и это происходит как бы в отрыве. То есть я либо очень замкнут, либо весь в общении, скачками, очень неравномерный человек! (смеется)

 

— Вы также сказали, что не закончив одно дело, можете приняться за что-то другое?

— Ну это постоянно, зависит от характера. Например, есть художник, который может взять и «от и до» закончить работу, сосредоточившись лишь на ней. То есть я скорее художник, который, поставив сразу пять холстов, будет переходить от одного к другому, работая одновременно над всеми. И если по ходу дела у меня вдруг возникает какая-то мысль, я ее пытаюсь тоже продолжать. Иногда возвращаюсь к работе, которую делал очень давно, снова начинаю работать по ней сверху, изменять ее, продолжать в другой форме. Но повторений не бывает, потому что у меня нет заготовленного шаблона, хотя я их знаю, как и любой профессиональный художник, и стараюсь не делать ничего, что подвержено шаблонам или стереотипам. И в жизни, наверное, тоже так, то есть стараюсь жить, не будучи подталкиваемым стереотипами, шаблонами, обычаями.


_SAH8609.jpg

— Значит ли это, что в жизни Вы вовсе не придерживаетесь никаких обычаев и традиций? На Новруз через костер прыгаете?

— Обычаи и традиции я воспринимаю по-разному. А через костер, нет, не прыгаю. Я могу это сделать, но просто так, не из-за новрузовской традиции. То есть, если меня потянет испытать это, я прыгну через костер. Но прыгать через костер на Новруз — для меня это уже стереотип. Мне не нравится слово «надо», подчинение каким-то стереотипам, законам.

 

— А как же единение с духом предков?

— Я думаю, что единения с духом предков избежать невозможно, потому что я есть, я существую. А следование путями предков не делает нас едиными, напротив, это тянет общество и каждого конкретного человека вспять. Поэтому сегодня не так уж много изменилось. Внешне, может быть, но внутренне — нет, потому что человек живет старыми законами, традициями, иногда даже потребностями. Что для меня неприемлемо. Говори так, как делаешь, делай так, как говоришь.

 

— Но ведь в Вашей семье наверняка есть
какие-то семейные традиции?

— У меня конечно есть семейные традиции — это прежде всего мои родители. Есть дни рождения близких людей, когда собирается вся семья, если напомнят (смеется). Я, конечно, не так плох, но иногда действительно бываю в отключке, не знаю, лето сейчас или зима… Просто я не тот человек, который любит даже семейные торжества, свадьбы: большие скопления людей меня отталкивают. Общение с чуждыми людьми, даже если я состою с ними в большом родстве, очень меня грузит. Так же, как и обязательство, что это надо делать. Еще раз говорю, я не люблю традиции, особенно традиционной обязаловки; не люблю глупых праздников…

К слову, о Новрузе: мы должны вспомнить, что это идолопоклоннический языческий праздник. И когда его почему-то приравнивают к исламу, это (смеется)… Те, кому это нравится, прекрасно. Мне нет, потому что я стремлюсь к другому … например, читаю Стефана Хокинса, очень люблю астрофизику, микробиологию. И если я интересуюсь всеми этими науками, мне уже кажется глупым подчиняться традициям, которые их отрицают. Ведь двум богам не молятся.

Скорее, я бы отмечал какие-нибудь новые праздники, если бы их придумали. Но вообще я думаю, что праздники придумали бедные люди или придумали их «сверху», но опять-таки для бедных людей. Работать месяц, чтобы потом отдыхать; работать неделю, чтобы съездить на уик-энд. Считаю, что праздником должен быть каждый день.

 

— Все-таки в нашем обществе традиции довольно сильны.

— Это большой вопрос. У нас была, например, традиция сидеть на кухне до утра. Можете вспомнить, когда Вы в последний раз сидели с кем-то из своих друзей до утра на кухне, разговаривая, общаясь? Я вот не помню.

Или обратите внимание на отношения между соседями. Люди перестали друг с другом здороваться, часто даже понятия не имеют, кто живет с ними на одной лестничной клетке. Чем больше идет развитие в сторону капитализма, тем сильнее эти тенденции, так что мы медленно, но верно, приближаемся к западному образу жизни, и это естественно.

 

— Возможно, и все же жаль, когда уходят в прошлое теплота, сердечность, взаимопомощь. Мы становимся похожи на американцев, которые с улыбкой могут сказать “это твои проблемы”.

— Вы знаете, у американцев есть еще и такое выражение — «бойтесь того, что вы хотите, вы можете это получить». Мы требовали капитализм, вот мы его и получили. И у нас, еще по сравнению с другими странами третьего мира, вполне таки нормальный развивающийся капитализм … Мы, не знаю, почему, очень быстро привыкаем к этим офисным формальным улыбкам, жестам, словам; к принципиальному нежеланию обременять свою жизнь сочувствием, соучастием в жизни других, к лихорадочному желанию сохранить свою зону комфорта…

Но я бы хотел затронуть такой момент, о котором мы до этого говорили, в связи с вопросом об искусстве — ведь то же самое происходит и в искусстве. Все идет волнами, в том числе и вся история человечества; всегда были подъемы и спады, всегда были времена поверхностного восприятия жизни и когда люди углублялись в какую-то философию, а потом, так как все общество в глобальном смысле как-бы уставало от этого, снова возвращались «на круги своя». Может быть сейчас именно такое время, потому что все факторы говорят о поверхностном отношении любого общества к жизни, можно взять музыку (сейчас из любого можно «слепить» звезду), искусство, что угодно. И наступит когда-нибудь такой момент, когда мы опять начнем уходить в глубину.

Но нам повезло, потому что мы уже пережили такое, ощутили реально, когда реально искусство воспринималось в советский период как очень идеалогизированное, мощное движение, куда не каждого художника, особенно вольнодумцев, допускали. Но еще раз говорю, никакой строй не помешает тому, чтобы появлялись художники-бунтари; а может быть, в такой момент, как сейчас, когда все вроде бы дозволено, как раз и не будет много таких художников.

После моего возвращения из Нью-Йорка мне задали один вопрос: «Какая разница между советским временем и нынешним, вы ведь жили в советское время»… На что я отвечал, что по-моему, никакой. Потому что если сравнить недостаток информации тех времен, это все равно что ее избыток сегодня. Избыток информации может быть настолько же негативен, потому что теряется правдивость информации, ее качество растворяется в количестве. И, чтобы знать разницу выбора, человек должен быть не просто, а очень образован.

Как считали киники, представители одной из наиболее значительных древнегреческих философских школ, «демократия не для каждого, она для образованных». Суметь сделать правильный выбор при изобилии нужной и ненужной информации настолько же сложно, как сделать выбор при информационном вакууме.

 

— Между прочим, некоторая часть художников довольно хорошо вспоминают о тех временах, считая, что в советское время о художниках больше заботились, покупая их работы, давая госзаказы,..

— Да, и это те художники, которые относятся к искусству потребительски. Ведь им важнее всего то, что им что-то давали. Нельзя сказать, что это было хорошо — это был просто путь, какой-то легкий путь и не стоит его идеализировать. Нельзя сказать, что тогда не было проблем, так же как сегодня никто не скажет, что все прекрасно.

 

— В те времена государство, строй, опекая художников, держали их в определенных рамках, старались контролировать…

— Нет, они не опекали, это была, скорее всего, взаимовыгодное сотрудничество. Если нужны были портреты, скажем, передовиков производства, членов Политбюро, партийных деятелей — ведь кто-то это должен был делать?

 

— Понятно, но ведь художник мог, нарисовав портрет какого-нибудь партийного бонзы, пойти в свою мастерскую и написать такой пейзаж, от которого екнет сердце…

— Да, поэтому сегодня хотелось бы, чтобы те художники, которые делают современное искусство, работали не потому, что надо, а потому, что они к этому стремятся сами, чувствуют необходимость и силу в этом. При любой системе останутся единицы хороших художников, потому что так же сложно остаться хорошим художником сейчас, как и раньше. Как считаете, от чего зависит «продуктивность»? От того, что галерист приходит к художнику, допустим, на западе и говорит: «Эти работы хорошо продаются, сделай еще 10 таких». А может, у художника интерес совсем уже в другом, может ему хочется выразить себя иначе, в ином стиле. Но есть заказ и художник становится заложником общества и его потребностей. То есть, либо тебя заставляют верить в то, что ты сам хочешь это сделать, либо в то, что тебя кто-то заставляет это сделать. В результате ты — жертва, причем в обоих вариантах, страдает же при этом твое творческое Я. Но сильный художник все равно останется сильным, а таких всегда были единицы, согласны?

 

— Но ведь художнику тоже надо кормить семью, детей. Есть люди, которые не всегда могут позволить себе заниматься лишь творчеством; они вынуждены делать что-то по чьему-то заказу.

— Но сильная личность на то и сильная, что, либо находит компромисс между работой и семьей, либо вовсе ее не имеет. Да, многие художники должны зарабатывать чтобы не только содержать семью, но и поддерживать собственное искусство. Ведь художник (не только здесь, но и на западе), должен платить за мастерскую, материал, с которым работает, да мало ли какие еще проблемы… Поэтому сильный находит какой-то выход, компромисс; нет — остается самим собой в своей работе. Ну, выполняет по ходу дела какие-то заказы, или — идет мешки таскать. Я, например, в Америке очень много работал совсем в другой сфере на разных работах, не имеющих отношения к искусству. Потому что хотел делать только то в искусстве, что считал нужным, а зарабатывать я мог по-разному, и это мне не мешало.

 

— То есть, Вы себя при этом чувствовали комфортно, были в ладу с самим собой?

— Да. Ну, а если вдруг художник начинает своим искусством зарабатывать, идя при этом к тому, что он хочет, прекрасно, но пусть не забывает, что нельзя зацикливаться, потому что его рост зависит от его дальнейших вопросов к жизни. Ведь время — это движение, значит, он куда-то должен двигаться. Хотя, это зависит и от характера. Были такие художники, как Ван Гог, который всегда работал в одном направлении. Были художники, которые как Пикассо, разносторонне работали. Нельзя сказать, что одно плохо, а другое хорошо; важна идея творчества, профессиональный рост и развитие.

 

— Пикассо, особенно последние десять лет своей жизни, пробовал себя во многом, вплоть до разукрашивания посуды, чем разгневал многих ценителей искусства.

— Можно и спорить, и обсуждать, и осуждать, но главное то, что он был талантливым и сильным человеком. И если работа от Пикассо кому-то не нравится — не проблема. В плане того, что в искусстве он пробовал то одно, то другое — прекрасно — он был такой по характеру, это его интересовало и он шел до конца.

Может быть работа от Сальвадора Дали, которая не нравится. Может быть любая работа от любого художника, которая кому-то не понравится. Сегодня много спекуляций, начиная от гомосексуализма Леонардо, сумасшествия Ван Гога и так далее и тому подобное; это все уже «метки» нынешнего времени, жажда сенсаций в духе желтой прессы. Это неважно, работы сами должны говорить за себя.

 

— Кстати, Вы часто упоминаете имя Леонардо…

— Я уважаю и люблю его как личность, мне нравится его разноплановость. Леонардо очень глубинный человек во всем, что делал, он шел до конца в любой сфере, будь то живопись, архитектура, математика, естественные науки, инженерия, поэзия и прочее. И я вам скажу так: мое убеждение, даже не метафизическое, а довольно-таки реальное, что искусство — это не один художник, а все художники, одна цельная единая субстанция. Притрагиваясь к искусству, соприкасаясь с ним, они перерастают один в другого, как бы трансформируются. То есть, подобное прикосновение искусства к науке либо делает из тебя художника — либо отбрасывает.

Как-то Пикассо спросили: «Мы слышали, что вы были в оппозиции к традиционному искусству. На что он ответил: «Все это глупости, я такого никогда не говорил и вообще никакой оппозиции нет. Мы просто делаем сегодня другой шаг со знанием того, что уже было. И ничем противоречить не можем». Если человек противоречит законам композиции, он не сможет написать хорошую картину. Потому что есть определенные физические законы, как заставить глаз двигаться, законы света, цвета, гармонии, тона и т.д., и если человек пытается это все сломать, значит он просто неправильно воспринимает задачи искусства, его каноны. Скорее всего, это те выскочки, которые полагают, что открыли что-то новое… Но ведь ничего нового, особенно без знания старого, создать нельзя. Новое — это хорошо забытое старое. Любое направление и течение в искусстве, включая концептуальное, содержит в своей основе и идет от изучения традиционных знаний, накопленных человечеством за всю историю его существования.

 

— Вы говорили об увлечении астрофизикой — это возникло вдруг, спонтанно?

— Не вдруг, потому что, если вернуться к вопросу о детстве, я рос, окруженный не только искусством; моя мама психиатр и большое влияние на меня оказала философия, психология, психиатрия; я читал очень много литературы по этим наукам, что в дальнейшем привело меня уже к так называемым точным наукам. Учась в школе я, как ни странно, тяготел к физике и математике. Все это очень повлияло на меня в плане понимания того, что искусство — всего лишь определенная сфера восприятия жизни, нашего понимания жизни, природы в философском и/или научном плане. А так как есть ощущение единого начала, что-то аналогичное можно найти в физике, или наоборот, в литературе найти то, что абсолютно поддерживается химией. Это как любовь, где соединены и взаимодействуют и химическая реакция, и физическая, и духовная, то есть это все должно совпасть и нельзя сказать что одно важнее другого. Вот из-за этого, видимо, у меня очень уважительное отношение к наукам и к художникам, которых интересует не только рисование, но и литература, поэзия, науки, философия.

 

— Какие же философские учения Вам наиболее близки?

— В истории человечества были гениальные философы, к примеру, Диоген, один из наиболее ярких философов-киников, который искал добродетель и моральную свободу в аскетизме, отказе от желаний и благ жизни. Девизом всех киников можно считать слова Диогена: «Ищу человека». По преданиям, Диоген, бесконечно повторяя эту фразу, среди белого дня ходил с зажженным фонарем среди толпы. Смысл этого поступка философа заключался в том, что он демонстрировал людям их неверное понимание сущности человеческой личности.

Если брать наших восточных философов, то я бы назвал, прежде всего, Имадеддина Насими, являвшегося последователем хуруфизма, провозглашавшего человека высшей ценностью на земле, носителем вселенского и божественного начала. В своих произведениях, посвященных не только любви, но и общественным и нравственным проблемам, он выказывает большую любовь к человеку, веру в его могущество и творческие силы. Не случайно Насими — единственный из восточных поэтов, занесенных в книгу великих людей английского общества поэтов.

Многое я почерпнул также из книг Эриха Фрома, который был последователем Фрейда и активным практикующим психоаналитиком, работал на протяжении многих лет с пациентами и описывал такие вещи, к которым потом пришла Америка 80-90-х — отчуждение детей от своих, всю жизнь работавших, родителей и ощущение их финансовой зависимости. Эти дети, не ощущая своей личностной ответственности, скорее сдавали своих родителей в дома для престарелых, чем имели дома большой стол, большие семьи…

У Фромма есть прекрасная книга «Иметь или быть?», изданная в 1976г. Уже тогда он писал, что человеческое общество становится чересчур материалистическим, и результатом этого может быть превращение его в общество неограниченного потребления. Он говорит, к примеру, «у вас есть машина — значит, вы большой человек; самолет — еще больше… А если у вас всего этого нет — значит, вы вообще не человек?» На этом определении, кстати, стоит и развивается современный арт-бизнес: чем дороже продался — тем дороже стоишь.

То есть, современное общество изначально неправильно определяет и расставляет жизненные приоритеты, заранее лишая человека его стремления и желания ощущать себя истинно счастливым. Иметь — это еще не значит быть; можно иметь очень много и быть при этом очень несчастным человеком.

 

— Меня, к слову, всегда возмущало пришедшее также из Америки утверждение «если ты такой умный то почему такой бедный». Отвергается то, что в принципе могут быть люди, не желающие быть богатыми, им это просто ни к чему, них другие ориентиры в этой жизни…

— Это опять-таки говорит о том, что в обществе существуют устоявшиеся стереотипы. Что успешность приравнивается к чисто физическим, материальным, в данном случае, денежным, эквивалентам. У меня, к примеру, когда спрашивают, как вы продаете свои работы, я просто отшучиваюсь — «по килограмму»…(смеется)

Заметьте, люди ведь редко говорят, раз умный — значит, уже богатый. Вот оно, поверхностное, примитивное восприятие достижений человека, которое тянет общество вниз.

 

— Можете вспомнить какое-нибудь интересное событие из жизни, то, что запомнилось?

— О, много! Например, я родился! (смеется) Ну были разные случаи… И потом, несмотря на то, что я кажусь таким серьезным, я люблю пошутить. Так, интересное (задумывается)…

Есть ситуация, которая запомнилась, из молодости. Это начало 90-х, когда по стране проходили митинги. Помню что училище, в котором я учился (здание около старого Госбанка, где кинотеатр Низами) особо не работало, но мы должны были приходить. А сидеть на занятиях было мучительно, нам хотелось тоже участвовать в этих митингах, быть солидарными с народом. Так мы вылезали через окна 3 этажа и спускались прямо по водосточным трубам; шли на демонстрации, сидели вокруг этих костров и бастовали против армянской агрессии.

 

— Расскажите о Ваших отношениях с детьми — у вас двое, сын и дочь — как Вы их воспитываете?

— С, одной стороны я, конечно, нелегкий человек и воспитываю их в строгости; я не из тех родителей, которые постоянно гуляют со своими детьми, например на бульваре, или по Торговой. а если они хотят погулять или покататься на скейтбордах — пожалуйста, но с осторожностью. И, конечно, мы ездим всей семьей отдыхать.

С другой стороны, нельзя сказать, что я им не позволяю ничего. Говорю с ними откровенно о том, что мне нравится, а что нет; не люблю притворную фамильярность с детьми, и — никаких «уси-пуси», разговариваю, как со взрослыми людьми, на равных; если есть проблема, пытаюсь объяснить логически. Естественно, контролирую их «прогулки» по Интернету, потому что там, как и на ТВ, слишком много ненужной, а то и вредной информации, приводящей к деградации личности.

Вообще воспитание детей очень сложная вещь. Сейчас у них еще начинается переходный возраст и иногда приходится построже; если я вижу, что ребенок делает то, что может причинить ему вред, само собой, вмешиваюсь. Но я никогда не подсказываю и даже не влияю на то, кем им надо быть по профессии, так же, как и мой отец в свое время на меня не пытался повлиять. Времена меняются и меняются отношения родителей с детьми — они становятся более демократичным и, но и более хаотичными. И что лучше — неизвестно.

Кстати, у нас говорят, что «вот на западе все так свободно» — ничего подобного. Дети из очень обеспеченных семей ходят в определенные, часто даже закрытые, школы, поддерживают свой статус, ранг, а все эти сумасшествия, которые мы иногда видим на экранах в фильмах — обычные городские школы. То есть, чем выше статус — тем строже воспитание ребенка.

У меня нет стереотипов, по которым я определенным образом воспитываю своих детей. Конечно, придерживать их иногда надо — на то мы и родители, но самое главное — быть честным с ними. Не скажу, что я тиран, но и не неженка. Я строгий, но хочется надеяться, справедливый папа.

 

— Бахрам, наша беседа подошла к концу. Напоследок, чтобы Вы пожелали себе, нашей стране и миру?

— Я скажу так — это обоне, обо всем мире, и о нашей стране, в частности. Для меня нет большой разницы, ведь это мир, в котором я живу, Наверное мне хотелось бы, чтобы произошло развитие в сторону более глубинного восприятия жизни, чтобы люди научились понимать истинную суть мироздания, разделять такие понятия, как религия и вера, идя не от отрицания, а от приятия, науки и религии, духовности и физиологии. Чтобы все накопленные человечеством знание вели к прогрессу не только техническому, но и духовному. Говорят, разница между умным человеком и мудрым небольшая. Умный человек знает как жить, а мудрый человек живет, как знает». Я бы хотел, чтобы мы перешли уже от ума к мудрости. Или хотя бы просто начали идти в этом направлении…

Чтобы мы поняли наконец, что такое чувство умиротворенности, чтобы оно присутствовало в нас; раздражающих факторов, разъединяющих нас, было меньше, а объединяющих больше. Хотелось бы, чтобы мировая умиротворенность привела к умиротворенности моей собственной, гармонии с жизнью. Без умиротворенности с другими людьми и природой гармонии не добиться, а без гармонии в жизни, при всем том, что мы берем от природы, невозможно стать счастливым человеком.

 

— Спасибо за интервью, Бахрам. Позвольте также пожелать Вам удачи на пути к «золотой середине» в Вашем проекте и в жизни.

Январь, 2015

Фото : Шаин Гусейнов

Добавить комментарий