Собеседник

Автор : Нармина Рзаева

 

Тома сидела на скамейке напротив крепостных стен в Губернаторском саду и читала. «Арап Петра Великого», — гласила матерчатая обложка старой советской книги. Что-то в них было, в этих потрепанных желтоватых страницах, с загнутыми уголками, засохшими капельками чая, расплывшимися от времени буквами, что-то такое торжественное, что у Томы захватывало дух.

Вдалеке слышался шум фонтана и детский смех. За декоративным камнем прямо на траве сидела влюбленная парочка. Им явно казалось, что раз камень скрывает окружающих от их затуманенных любовью глаз, то, стало быть, не дает и прохожим созерцать их чувства во всех их проявлениях. Над только распустившимися ослепительно-желтыми одуванчиками летали белые бабочки; их крылья напоминали нежные кружева тонкой ручной работы. Пахло свежескошенной травой и мандариновыми деревьями, рассаженными вокруг. Тома на миг оторвалась от книги и посмотрела на крепость: на ней висели огромные часы. Внутренний архитектор, на которого она училась, мелко поморщился — настолько сильно портили часы древние камни.

«Я помню, как строились эти стены», — спокойно заметил мужской голос около Томы. Та чуть не подпрыгнула от неожиданности: еще секунду назад никого рядом не было. — «Прошу прощения», — улыбнулся незнакомец. — «Я ни в коем случае не хотел вас напугать. Как я уже начал говорить, я помню как строились эти стены. И без этих омерзительных часов они довольно красивы. Я бы даже сказал, преисполнены молчаливого благородства».

Тома мелко кивнула и постаралась незаметно оглядеть мужчину. На вид ему было не более 50-ти лет. Одет он был в строгий костюм с иголочки, серое теплое пальто с атласной подкладкой никак не соответствовало жаркой весенней погоде. В начищенных до блеска туфлях отражался солнечный свет. Длинные, с сединой, волосы незнакомца были откинуты за спину; и без того высокий, лоб словно слегка облетел с годами. Недлинный нос с маленькой горбинкой, тонкие чуткие ноздри, тонкие губы и волевой подбородок придавали его виду почти царственное достоинство. Он сидел совершенно свободно, закинув ногу на ногу; левой рукой в кожаной перчатке мужчина поглаживал седую ухоженную бородку, в правой руке держал полированную деревянную трость с набалдашником в форме двуглавого аспида. Более экстравагантной и, при этом, элегантной личности Тома не встречала никогда.

 

— Помните? Вы застали реставрацию старой крепости? — спросила девушка.

— Да, можно сказать и так, — таинственно улыбнулся мужчина. Только теперь Тома заметила легкий акцент.

— Вы, кажется, не здешний?

— Нет, я приехал в Баку отдохнуть. Это самое замечательное время, весна здесь изумительная. Это никогда не приедается. — Незнакомец перестал поглаживать бороду и как-то заинтересованно посмотрел Томе в глаза.

— А вы, девушка, здесь родились и выросли. Вас, бакинцев, можно узнать по взгляду, — он отвел взгляд и задумался о чем-то. — Пожалуй, такой взгляд я на своем веку нигде не встречал.

По лицу мужчины было заметно, что он что-то бережно перебирает в своей памяти.

— Да, не встречал. — как-то очень уверенно заявил он. А затем взглянул на книгу в ее руке. — Пушкин. Талантливый малый, однако. Мало таких было. Но если когда-нибудь отойдете от классики и увлечетесь несправедливо незамеченной зарубежной литературой, обязательно прочтите «Ад для Джеффри Темпеста».

— Как-как? — переспросила Тома и началась рыться в потрепанной серой сумке в поисках хоть чего-либо, пригодного для письма. Мужчина терпеливо ждал, и чем пытливей становился его взгляд, тем неуклюжее двигались пальцы девушки.

— Позвольте мне, — наконец произнес собеседник и достал из внутреннего кармана пальто кусок белоснежного пергамента и дорогую перьевую ручку — не из тех, что продаются сейчас в любом магазине канцелярских товаров, а настоящую, какую увидеть можно в домашнем музее какой-нибудь именитой семьи, с каллиграфически-аккуратной гравировкой с инициалами незнакомца: «1.. К.»

Не менее каллиграфическим был и почерк самого мужчины. На пергаменте своими завитушками красовались идеально-кругленькие мелкие буквы: «Ад для Джеффри Темпеста», («Скорбь Сатаны») — Мария Корелли». Тома невольно залюбовалась буквами и наверняка забыла бы о собеседнике, если бы тот не попытался привлечь ее внимание покашливанием.

— Никогда не слышала об этой книге… А о чем она? — смущенно спросила она — и почувствовала себя дурочкой. Удивительно: всю жизнь Тома считала себя в меру начитанной девушкой, по крайней мере, для своего возраста; да и среди знакомых слыла книжным червем.

— О вечном, милое дитя. О Боге и дьяволе, о человеке и его выборе… И о том, что же, в самом деле, настоящее зло. Вот вы, милочка, вы никогда не задумывались о том, что дьявол не смог бы столкнуть человека с пути истинного, не будь грех заключен в самой природе последнего?

Тому сильно запутывал этот витиеватый ход беседы, но, потратив секунды три на распутывание, она почти вызывающе ответила:

— По правде сказать, я атеистка. Мне кажется, бога давным давно выдумали люди, еще в те времена, когда страшно было жить не надеясь на поддержку высших сил. А дьявол — не более, чем оправдание всех человеческих проступков.

— Когда же, наконец, пройдет эта глупая мода на атеизм? – раздраженно проговорил мужчина. — В далекой молодости, если вам интересно, я начинал, как слуга Божий, и, хоть с тех пор я сильно изменил многим своим принципам, я ни на мгновенье не усомнился в существовании Бога.

— Вы были священником? В молодости? Я думала, к вере в провидение и высший разум приходят в довольно сознательном возрасте, когда теряют веру в себя, — самонадеянно заявила Тома. Почему-то ее очень злило, что этот совершенно незнакомый мужчина беседует с ней не больше пятнадцати минут, но уже умаляет ее индивидуальность. «Эта глупая мода», скажите, пожалуйста!

— Милая моя, — мягко улыбнулся собеседник. — Я пребываю сейчас в самом, что ни на есть сознательном возрасте, я совершенно потерял веру в себя и свои силы и едва ли когда-либо был священником, и, при этом так далек от Бога, как вы, дитя, никогда не будете. И все же, да, я уверен, что он есть.

В его голосе звучала такая твердость, словно он сталкивался с какими-то неопровержимыми доказательствами существования Бога.

— Чем же вы занимаетесь сейчас? Не могу представить, что такой человек, как вы, способны потерять веру в себя.

— О, дитя мое, поверьте, весной в Баку я приезжаю, только когда теряю в себя веру. Люди здесь… Они вселяют в меня надежду на то, что не все еще в этом мире потерянно и что не пало еще окончательно человечество. На данный момент я занимаюсь психологией — порой мне даже кажется, что психиатрией, — в глазах мужчины зажегся какой-то хитрый огонек. — И, пожалуй, исторической реконструкцией.

Последний слог потерялся в веселой усмешке.

— Психотерапевт, историк, священник… Вы создаете очень расплывчатое впечатление.

— Хех, — почти печально вздохнул собеседник. — Такова моя судьба, дорогая Томочка. Я читаю в душах людей, но никто не способен разгадать мою.

— Разве я успела представиться? — удивилась Тома.

— О, нет, дитя, я прочитал ваше имя на форзаце книжки.

Тома мельком взглянула на открытые странице на скамейке — и в самом деле: на форзаце были аккуратно выведены ее имя и фамилия. Сама девушка не помнила, чтоб когда-либо надписывала книги вообще.

— Думаю, вам тоже следует представиться. Я чувствую себя очень неуютно — мы с вами беседуем вот уже полчаса, а я до сих пор не знаю вашего имени.

Мужчина снова издал полупечальный смешок. Он встал со скамейки и одел на голову неизвестно откуда взявшийся черный котелок. Оперевшись на трость, он промолвил:

— Что вы, вы наверняка знаете мое имя, и даже не одно. Каждый в этом мире, должно быть, его слышал — в той или иной вариации. Здесь, в Баку, меня зовут Иблис.

Незнакомец печально улыбнулся и учтиво поклонился Томе. А затем исчез.

 

…Тяжелая книга упала на скамейку и издала громкий глухой звук. Тома вздрогнула и проснулась. «Вот так сон», — подумала она. Дело клонилось к полудню. Девушка положила книгу в свою видавшую виды сумку, перекинула ее через худое костлявое плечо и устремилась домой. Подул прохладный ветерок, и девушка, поежившись, сунула руки в карманы толстовки. Пальцы нащупали мягкую на ощупь толстую бумагу. Тома достала находку из кармана: на куске пергамента каллиграфическим почерком было выведено: «Ад для Джеффри Темпеста», («Скорбь Сатаны») — Мария Корелли», а ниже — инициалы: князь Л. Р.

SAID0674.jpg

Добавить комментарий