ВЕДЬМА С КРЫШИ (Сказка для взрослых)

Автор : Теймур Вагабов

Если бы вы только знали, как я обожаю крыши, самые разные, в особенности старые, покрытые мохом, ребристые, осененные листвой старых тополей, облитые звездным и лунным светом. Я знаю их много, на самых любимых мечтаю, грущу, фантазирую, схожу с ума. Я действительно могу сходить с ума, не теряя при этом рассудка. То есть часть моего сознания такое вытворяет, чему вряд ли сыщется оправдание нашей распрекрасной земной моралью, в то время как другая его часть над этим самым смеется. Еще как — взахлеб, с дьявольским наслаждением!

Всегда так было. По сей день — всегда.

Больше всего на свете люблю сходить с ума: такое ощущение, будто паришь над всем миром, будто переросла его в чем-то важном. Такое ощуще­ние…

Но лучше расскажу вам свое последнее сумасбродство.

 

*****

 

Я увидела этого (Как его назвать? Не человеком же — он явно не человек. Оказалось даже, что он почти равный мне. Назову его Поэтом — всегда питала к ним что-то похожее на родственные чувства) Поэта с крыши: нес тяжелую сумку, рядом семенила самодовольная девушка, явно подруга. (О подругах поэтов следовало бы многое порассказать, ибо они — самая что ни на есть изнанка поэзии, в чем, бедняжки, нисколько не виноваты. Потому что, как говорится, се ля ви.) Поэт скучал, Поэт томился, Поэт жаждал… Я-то знаю, чего он жаждал, хотя со стороны вид у него был вполне нормальный. Я глянула на него сквозь листья тополя. Он обернулся: я так и знала, я не ошиблась — запас огня, кровь горит, пламя… Ну не расходовать же его на эту бледнолицую девушку с цивилизованными прядями и све­жим — из парикмахерской — маникюром?

Я смотрела на Поэта не отрываясь. И он на меня смотрел. Он чуть было не уронил сумку. Он явно собрался залезть ко мне на крышу. Тут я спохватилась — бедному Поэту может крепко достаться от его спутницы. Мне стало жаль Поэта. Я спряталась. Я закрыла глаза. Я начала сходить с ума.

На следующий день я заглянула к нему в окно. У меня были взлохмачены волосы, у меня сияли глаза. (Я его уже любила! Да, за один тот дикий взгляд, готовый на все. Думаете, для того чтоб полюбить, нужно много знать о предмете? Ничего подобного! Любовь сидит в нас, кинь только искру.) Я ветром пронеслась по его комнате, что-то зацепила, разбила, смахнула какие-то бумаги, порвала свое стремительно струящееся платье.

Что с ним было… Я едва успела выскользнуть. У меня у самой так отчаянно колотилось сердце, будто все в первый раз.

Ночью я сидела на его крыше, и он, клянусь, знал об этом. Он оказался сверхчутким, и к тому же неуемным фантазером. (Я даже испугалась за него!) Он был не в себе. Он пытался что-то писать. Он закрылся от подруги на крючок, он метался между дверью и звездным окном. (О, эти звезды! Скольких людей, а тем более поэтов, сманили вы своей кажущейся доступностью!)

«Я не звезда! — хотелось выкрикнуть мне. — Служить мне не надо. И оберегать меня не надо. Разве что от меня самой? Не волнуйся — справлюсь. Посещу несколько самых романтичных крыш, помечтаю, побезумствую и…»

Боже мой! Он разгадал, кто я. И вовсе не испугался. Напротив. Вы только послушайте, что он про меня напи­сал.

Я выхватила листок из его трепещущих пальцев, не удержавшись, разумеется, от поцелуя. Так умею целовать только я. Но, черт возьми, от ответного у меня закружилась голова. В жизни так не кружилась. Я еле ноги унесла. Нет, вы только послушайте, что он про меня написал:

«Здравствуй, моя златокудрая ведьма! Я ждал тебя всю свою жизнь. Дождался? Выдумал? Сошел с ума? Какая разница? Только не покидай меня…

Брызги взглядов. Все вокруг твое: летнее небо, души­стые цветы, дразняще дикие порывы ветра. И ты так любишь себя — себя, а не меня, златокудрая,— в этой своей бесшабашной, ничего не требующей от меня, кроме упоения тобою, любви. Ежесекундно возно­сишься ты в заоблачные выси — это я тебя туда возношу, тоже ничего взамен не требуя: будь только моей, моей, моей. Тебе самой это нужно больше всего на свете».

Каков, а?

Опасен, очень опасен.

Но я опасности не боюсь — я ее ищу.

Слушайте дальше.

«Не важно, что мы с тобой почти не знаем друг друга, что ты и я вынуждены жить в чужом, нас не понимающем и не понимаемом нами окружении. Важно, что мы все-таки встретились. Ты, моя нежная ведьма, пока не отда­ешь себе отчета в том, какое это счастье. Ладно же, живи себе безотчетно, вознесенная моей любовью так высоко, что я не умею найти тебе место на земле».

А самомнение какое: «вознесенная моей любовью». Но ему все-все можно. Только бы не потерять голову — тогда прощайте, милые крыши.

В своем безумии я ласково задеваю прохожих. Прове­ряю: может, еще в ком-нибудь течет такая же огненная кровь? Под маской деловитости. Под маской озабоченно­сти. Да мало ли под какой маской? Ведь я так давно уединилась, отгородилась, вся отдалась во власть фанта­зий. Может, Поэт — первый встречный? Может, мир под моими крышами стал несказанно богат, а я продолжаю жить ветхими представлениями о его скудости?

Пальцы молодых безжизненно холодны, в глазах апа­тия и отупение объевшихся за обедом. Бедные, бедные ваши подруги! Те, что постарше, просто не слышат моего зова — они и есть то, что изображено на их масках. Во взглядах стариков столько ностальгической тоски и… немощи.

Я кружусь над толпой, мелькаю, извиваюсь, посылаю токи. Они их улавливают, они хмелеют. Но хмель лишь делает развязными их движения, никак не действуя на чувства.

Я возвращаюсь на ставшую мне родной крышу. О, мой Поэт, только не теряй своего огня, не позволяй внешнему блеску затмить внутренний. Помни всегда, что ты — Поэт!

Меня подкидывает на крыше точно от электрических разрядов. Мне уже мало моих мечтаний, фантазий. Мне даже мало моих безумств? Я сойду с ума окончательно и по-настоящему, и я попаду туда, куда попадают все смертные. Проклятье! Какая же сила занесла меня на эту огненную крышу?!

И, правда — с нее близко звезды. Я знаю, где его окно. Я ведь желанна, да? Я так желанна…

 

*****

— Скажи, а ты – правда, ведьма?

— Да, а что?

— Я так и знал. Ты… всегда была ведьмой? Или ты родилась обычной женщиной?

— Не помню, кем я родилась.

— Так это я сделал из тебя?..

Я смеюсь тихим журчащим смехом. Я не знаю, что ему ответить. Что такое — быть ведьмой? Спрошу у него.

— Это значит, — он не колеблется ни секунды, — быть такой, как ты: ничего не боящейся, умной, чуткой, обожающей наслаждения…

— Их все обожают.

— Высшие наслаждения. Подзвездные.

— Но ведьма это как раз наоборот: ад, исчадие, торжество мерзкой плоти…

Лунный свет клубится над нами волшебным фимиа­мом. Я выскальзываю в тот момент, когда с его губ срывается это проклятое «люблю».

Я вижу его издали который день, им не видимая. Так надо, надо. Я сохну, чахну, измываюсь над собой. Все мои романтичные крыши стали жалки и неуютны в сравнении с этой, близкозвездной. Долго ли выдержу? Ему, кажет­ся, не слаще.

Этот листок я выкрала в его отсутствие, а вместо него, не удержавшись от озорства, положила черное во­ронье перо.

«…А знаешь, голубоглазая, вся прекрасная музыка в этом мире написана для тебя? Конечно, знаешь — ты, как никто другой, умеешь в ней растворяться. И если бы они были живы, Моцарты и Шопены, они бы гордились тем, что посвятили эту музыку тебе. И на­верняка бы сожалели, что написали слишком мало. Рев­ную тебя к этим звукам, слышишь? Они так много значат в твоей жизни.

Но мне ты уготовила место повыше. Это так, моя волшебница? Оставь, оставь мне самое первое — польсти вскормленной веками гордыне. Чур, только не требуй подобного от меня.

Взываю к твоему уму — впервые встречаю в женщине (ты ведь все-таки женщина, да?) равный себе ум: не покушайся на мою свободу. Со связанными крыльями я и жалок, и уныл, и не достоин твоей прихотливой любви. Постараюсь и я забыть про твои, беспрестанно хлопающие над моей головой. Как мне порой хочется выщипать из них перышки и спрятать в своем левом нагрудном кармане. Однажды, когда ты будешь сладко спать на моем плече, я так и сделаю. Чтобы ты, моя дикая, стала совсем ручной, чтобы я не обливался холод­ным потом ревности, представляя тебя летающей в без­донной выси в окружении таких же дерзких, отчаянных, знающих цену мигу счастья, как мы с тобой…»

Пора мне убираться с этой крыши — еще на самом деле отмочит что-нибудь. Ручная ведьма? Где вы таких видели? Сперва приручит, потом заставит (добровольно!) что-нибудь для него сделать, а там и превратит в соб­ственность. Бежать, бежать…

Я в отличие от людей обладаю одной особенностью: стоит про меня что-то сочинить (только бы оно пришлось мне по душе, что бывает крайне редко!), и я становлюсь той самой. Хорошо, что мой Поэт сочинил безопасное. Вдруг завтра он захочет придумать такое, где я окажусь в роли его жены, на кухне, да еще со скверным, пилообразным характером. Итак, прощай, любимая кры­ша, моя свобода мне дороже… всего на свете. Только загляну на прощание в его отсутствие в ту освященную нашей любовью комнату. Он ведь ушел, и, кажется, надолго…

— Выходит, ведьму тоже можно обмануть. Не вырывайся — сделаю очень больно. Смыться задумала? Пробудила, распалила, душу наизнанку вывернула…

(Падаю, кружится голова, собой не владею.)

— Сделаю с тобой все, что захочу. Такая кожа, такие губы. И все — мое!

(Какое наслаждение… Нет, нет, нет, ни о чем не жалею. На самом деле — собственность. Его.)

— Что молчишь? Скажи, что любишь. Ведь любишь, да? Я заставлю тебя сказать это.

(Сам не дает — целует беспрестанно.)

«Люблю», — говорю я. Чтобы отпустил. Бежать, бе­жать, бежать…

 

*****

 

Вечером, прощаясь с любимой (!) крышей, нахожу между двух стекол чердачного окошка письмо. Ладно, я — ведьма, а ты кто? Дикий кот? Трубочист? Злой дух? Кто еще лазит по крышам? Сроду не слыхала, чтобы по ним стучали копытами черти.

Опять все те же глупости. Выкину в трубу. Ах да, трубы-то нет. Тогда сожгу. Сяду на край, свешу вниз ноги, закурю сигарету, подожгу уголок бумажки и буду наблюдать не без злорадства, как она превращается в се­рый пепел. Наслаждение будет еще пронзительней, если я сперва ее прочитаю.

«Снова ты дразнишь меня волшебным видением злато­кудрой феи, бредущей песчаной косой навстречу солнцу и ветру. Снова заставляешь меня остро и больно почувствовать скоротечность и хрупкость высших радостей, скупо отмеренных нам земной цивилизацией. Пускай же каждая травинка, каждый листик станут свидетелями на­ших вечно волнующих поцелуев и объятий. Что в сравне­нии с ними слава, почет, восхищение окружающего мира?

Только не растворяйся в мареве солнца, дождя, раду­ги, молний, ураганов. Не исчезай, ладно? Ты все время рвешься вернуться в первозданную стихию, а я ревную, ревную тебя к ней, слышишь? К песчинкам под твоими острыми пятками, брызгам дождя, стекающим в смуглую выемку груди, птице, почти что коснувшейся крылом твоих мокрых, блестящих волос. Ревную, очень ревную. Сжалься: изнемогаю от своей необузданной, тобою же пробужденной ревности.

Думаю порой: лучше бы ты умерла, я бы облил тебя слезами, засыпал песком, закидал цветами. Я бы знал: к тебе больше не прикоснется никто. А я буду, буду прикасаться к тебе в своих безумных мечтах. В своих стихах, посвященных тебе одной. Даже останусь верен тебе до самой смерти: ведь наверняка больше не встречу столь загадочное, беспрестанно обновляющееся чудо».

Так вы желаете моей смерти? Я проучу вас. Тем более край крыши над вашим окном скользок…

— Девушка упала! Ой, страшно как! Вся в крови! Звоните в больницу!..

Это вопит твоя подруга. Она, как и все существа низшего порядка, очень подвержена гипнозу. Вот и ты высовыва­ешься из окна (не упади!), выбегаешь вниз в джинсах и майке, стоишь над… Сейчас ты упадешь. Ты бледен, ты теряешь сознание. Оглянись же! Оглянись!…

— Твои проделки крайне жестоки, — отчитываешь меня ты, сманив с крыши на лавочку в соседнем сквере.

— Я вообразила себя твоей мечтой.

— Больше не смей этого делать. Слышишь?

— А ты не смей мечтать.

— Так я тебя и послушал. Девчонка.

Я смеюсь в сторону, мой смех ловит прохожий, улыба­ется в ответ.

— Хотя бы со мной вела себя пристойно! (О, я тебя проучу!)

Я лезу в фонтан с золотыми рыбками, ловлю самую красивую и большую и, встав перед моим Поэтом на мокрое колено, преподношу ее, сперва, крепко прижав к сердцу.

Теперь смеемся мы оба.

— Ты тоже ничего не боишься? — на всякий случай спрашиваю я.

— С тобой — ни черта, ни ведьмы.

И все-таки я от него удираю. Знаете почему? Мне с ним слишком хорошо, даже божественно. Я уже не боюсь принять его веру, я уже готова им дышать, забыть навсегда все свои романтичные крыши. Даже готова рас­чесать и уложить в цивилизованный пучок свои волосы. И все-таки в последний момент…

Знаете, что происходит в последний момент?

Я слышу, как подруга упрекает его в измене либо за то, что не покупает ей золотых колец. Ну, возможно, за то, что не поздравил с днем рождения, не пожелал спокойной ночи или же вообще отказался лечь в супруже­скую постель. О, эти подруги поэтов — я же говорила вам! Я не вникаю в смысл слов — какая мне разница? А он… стоит с виноватым видом и даже лепечет: «Про­сти». Силы небесные! Силы подземные! Я осторожно маню его к себе — навсегда, на крышу. Я знаю: он рожден для крыш, только сам про это не ведает. Он смотрит на меня — тоже виновато. Но только, хвала и слава всему первозданному, не просит прощения.

Я все понимаю.

Я плачу на соседней крыше. Земными слезами. Себя мне не жалко: я все-таки ведьма. Мне жалко тех строк, которых он теперь никогда не напишет, потеряв добровольно из страха перед чем? О, очень многим, начинаю­щимся с этого страшного «не»: нестабильностью, непоко­ем, неизвестностью, неуверенностью, ненадежностью и так далее. Одним словом, перед всем тем, что я, ведьма, обожаю.

Я утираю слезы и скачу, как девчонка, на одной ножке. Прежде чем исчезнуть из его жизни, напишу я. Смогу ведь, правда? И суну ему… Еще подумаю, куда я ему это суну.

«Гордись — ты сумел покорить ведьму. Но ведь не навсегда же. Ха-ха, чтоб это когда-нибудь удалось про­стому смертному… А ведь я считала — искренне, как на духу, — что ты не простой смертный. Оставайся же им на здоровье. Все правильно, разумно и вполне логично в этом хаотичнейшем из миров…»

Положу ему это под подушку. Ту самую, которая еще пахнет мной. Ведьмы тоже сентиментальны.

«Ты ревнуешь меня к прошлому, настоящему и даже будущему. Ты ревнуешь меня ко всему на свете. Даже к себе самому ревнуешь. Потому что ты, как и все остальное, меня окружающее, плод моего воображения. Как эти тополя, на которые я смотрю сейчас влюбленными глазами. Как звезды над твоей крышей. Сами по себе они все равно что (ну что, что?) бриллианты в кромешной темноте. (Неплохо, правда?) А я их люблю, я их почти обожествляю, романтизирую и так далее. И они становят­ся центром мироздания. Как и ты. Увы, это место трудно удержать за собой простому смертному».

Ведьмы и жестоки тоже. Впрочем, чем мы хуже людей?

«А теперь представь на мгновение, чем будет твоя жизнь, когда из нее исчезну я. Хочешь, сделаю это за тебя? Ты только что написал то, что хотел. И так, как хотел. Ты талантлив, безумно талантлив, а значит, ты оторвался от своего окружения. Но тебе все равно нужно услышать от этого окружения те самые — единствен­ные — слова. Домашние тебе кивают, выговаривая изби­тые, им самим ничего не говорящие похвалы. Они не виноваты в том, что им не дано тебя понять. К тому же они судят тебя меркой твоих преуспеяний в этом мире, которая напоминает мне помойное ведро, куда наливают золотистый майский мед. Они уверены: ты занимаешь довольно высокое место на лестнице карьеры. Чего еще нужно тебе от жизни? Ты уходишь к себе (в нашу комна­ту!), хлопнув дверью,— какой толк что-либо им объяс­нять? Друзья давно отвели тебе почетное, по их представ­лениям, но вовсе не то, какое ты заслуживаешь по праву своих возможностей (они, увы, так и останутся нереали­зованными), место. Друзья тебе завидуют. Они, как и до­машние, не понимают, чего тебе нужно в этой жизни.

Зато это понимаю я! Ха, тогда почему ты не взял из моих мокрых (и дрожащих!) рук золотую рыбку?

Ты злишься, негодуешь, ты выходишь из себя. Ты глядишь на давно осточертевший, ограниченный, как и все твое окружение, пейзаж за окном. (Фонтан с рыбка­ми тебе не виден!) Ты доводишь себя до полного аффек­та, ты создаешь что-то еще более прекрасное, еще более им непонятное. Ты бежишь к природе — всепонимающей, всеутешающей, врачующей любые раны. Ты молчишь, ты изливаешь ей душу в этом молчании. Она тебя пони­мает. Она понимает каждого, кто это хочет. Тебе же нужно, чтобы она понимала только тебя, одного тебя. И тут появляюсь я…»

Я шмыгаю носом, размазываю по щекам слезы. Я представляю себя моим Поэтом.

«Ты совсем, совсем без меня вымотался — положи мне на грудь свою горячую голову (так уже не будет, никогда не будет!), я усмехнусь твоим бедам: не стоят они одного твоего волоса, скомканной тобой бумажки под столом. Я промолчу, но ты знаешь, наверняка зна­ешь, что я тебя не просто понимаю — я возношу тебя одним своим присутствием. Потому что представляю со­бой (своей любовью! Любовью!) самый справедливый на свете миропорядок. (Они же все до единого уверены, что это самый что ни на есть хаос. Пусть их!) Ты спокоен? Ты снова уверен в себе? Давай чуть-чуть полетаем среди звезд и облаков, и потом в твоей очищенной и умиротво­ренной душе забрезжит идея, независимо от тебя приоб­ретая облик нового произведения. Я не ропщу — я гор­жусь, я наслаждаюсь сознанием того, что становлюсь невольным соучастником, чуть ли не соавтором. Но я (ты простишь меня за это, да?) все-таки ведьма…»

Только бы эта ночь не была так возмутительно звезд­на. Только бы мои, жаждущие обнять тебя руки не светились так таинственно в их проклятом мерцании.

Я на самом деле фея, а не ведьма. Добрая фея, назначенная судьбой принести тебе счастье. Но судьба так безнадежно отстала от жизни, что ее дары всегда отвергаются. Я крадусь в твою комнату.

Я любуюсь твоим сном. Я творю над тобой странное, мне самой непонятное колдовство. Исцеловать тебя хочу, заласкать… Мало ли чего хочу? Ты прекрасен во сне. Мой мужчина! Прости мне мою последнюю жестокость, ладно?

Я протягиваю руку со сложенным треугольником ли­стком. Вижу, как бьется на моем запястье голубая (твоя!) жилка. Чувствую ею твое дыхание. Это наш последний поцелуй.

«Будут, будут другие крыши,- уговариваю себя я, тая в звездной дымке.- Будут поэты, музыканты, лунатики, канатоходцы. Все будет. Будут лучиться мои глаза. Завтра же, завтра пущусь на поиски. Свет не сошелся кли­ном… И вообще…»

 

******

 

Утром я долго и внимательно изучаю себя в зеркале.

Лунные ванны мне вредны: волосы спутались и растрепались. Крыши, наверное, холодны — синеют губы. И плакать вредно – лицо стало серым…

Я залезаю с головой под одеяло. Проходит день, другой, третий. Душно. Темно. Спокойно.

Я встаю и выхожу на улицу.

По которой мы проходим мимо, не различив друг друга в толпе…

 

 

2008 год

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s